Первоклассная ворона (СИ), стр. 47

С площадки мы действительно поехали в больницу. Точнее, в ту дорогую частную клинику, где лежал сторож Чан. По пути заехали в отделение банка.

Эта ворона рвалась к отважному дяденьке, чтобы поделиться с ним добрыми словами и напутствиями от моих зрителей. Дать понять, что его доблесть не была напрасна.

Когда господина Чана увозили, он выглядел (со слов режиссера Яна, который примчался на вызов) уставшим, подавленным.

Думаю, глядя на манекен перед горящим строением, дяденька и впал в упадническое настроение. Представил, как мог сгореть заживо — из-за качественного куска пластика с начинкой. Что бы ждало его маму, жену, ребенка?

Это ворона знает, что мы бы ни за что не оставили без поддержки семью героя. Но откуда сторожу было знать об этом?

В обычной конторе выплатили бы стандартную компенсацию, и думать забыли бы. Не факт, что сразу. И вдвойне не факт, что не попытались бы найти лазейку, как не платить ничего. Скажем, свалить всю вину на пострадавшего. А что? Ему же уже всё равно.

Это общество нуждается в доброте. Остро, отчаянно…

Дождется ли? Хватит ли крохотных «инъекций» добра от вороны? Или все мои старания — что мертвому припарка?

Эх, что-то и меня пробило на думки безрадостные…

Не иначе, реакция на больницы и врачей. Встревоженная моя заставила пройти осмотр. И тихонько ругалась сама на себя, что позволила мне этот стрим провести.

Всё-таки считается, что ответственная взрослая в нашей паре — это она. А пошла на поводу у дочурки. О чем сожалеет, и очень надеется, что эта моя авантюра обойдется без последствий.

Вежливые до безобразия работники частной клиники заверили: предварительные результаты осмотра хорошие. Но понаблюдать бы, дождаться результатов анализов…

Эта ворона замотала головой. Какое наблюдение? Мы и так целый день потеряли. Да, павильон — всё.

Очевидно, что режиссера Яна нехило потреплет в шестернях госмашины. Сегодня мы его не увидим.

Но уже завтра — вперед и с песней.

У нас по сценарию куча съемок на натуре. Пока ответственные лица ищут новый павильон под аренду, остальные должны работать.

Какой-то там пожар не остановит железную поступь Терминатора!

Минутка занимательной истории: в оригинальной версии в создании звуковых эффектов для первого фильма участвовала сковородка. Чугунная.

И я б такой треснула (в мечтах) одну медработницу, что явно хочет «нарастить» длину чека за услуги…

— Если вдруг станет трудно дышать, мы вернемся, — решительно высказала я. — И если голова закружится. При любом признаке дурного самочувствия — всё бросим и приедем.

— Я принесу форму отказа от госпитализации, — недовольно выдохнула доктор, не переставая дежурно улыбаться.

Наверное, им за улыбки доплачивают.

Уф, сбежала из пыточной. Ужас, как некомфортно мне в роли пациента. Хотя тут сама нарывалась, и беспокойство родительницы обосновано.

Наш герой, к которому я так хотела попасть, оказался изможденным мужчиной неопределенного возраста. Худым и невзрачным. Он дышал тяжело, со свистом.

Хотя бы сам. Не с подключением к аппаратам…

По моему позвоночнику стекла липкая капля пота: пришло осознание, что этот человек здесь отчасти — из-за меня. Кто решил «принести» в мир кинокартину, которую нельзя снять на материковой части?

Вдох-выдох. Я не зажигала спичку. Не подбивала кого-то на негодяйство.

Нельзя тащить на своих плечах ответственность за всех и вся. Легко надорваться.

Поэтому — улыбаемся, искренне и легко.

— Дядюшка Чан, здравствуйте, — поприветствовала я.

— Нам следовало навестить вас ещё вчера, — подхватила моя замечательная.

И сжала чуть крепче мою руку.

Она лучше всех понимает моё настроение. И подчеркнутая вежливость, и жест — это её забота обо мне.

— Ак-х… — заскрипел господин Чан.

Пустой, словно потухший, взгляд.

— Пожалуйста, не нужно отвечать, отдыхайте! — торопливо выпалила мама, опережая меня.

Я же изучала сухие губы. Опущенные брови над низко нависшими веками. Трясущиеся (не видно, если не всматриваться) губы. Руки, комкающие больничную простынь.

Этот человек не казался героем.

Он выглядел… сломленным.

Эта ворона поторопилась. В своем порыве: доказать миру, что белый журавль крепок, его ничем не сбить с пути, я устроила трансляцию. Поступок сторожа — я рвалась донести его до всех, как пример самоотверженности.

А должна была сначала приехать в эту больницу. Взглянуть в тусклые глаза сторожа Чана.

И понять, ясно и четко: он не гордится собой.

Он терзается.

Мамочка шагнула вперед с подготовленным заранее красным конвертом. Мы ради этого и заезжали в банк. Вопросы студии решаться будут отдельно, после точной оценки ущерба.

В конверте — чек на крупную сумму. И ещё наличные, гонконгскими долларами. В той среде, где обитают простые работяги, наличные — это надежность. А чеки — что-то на невероятном, далеком и фантастическом.

— Этим утром доченька выступила на Баоку, — сказала мама. — Рассказала людям о вашем храбром поступке. Здесь — деньги, которые зрители прислали специально для вас. Примите их, пожалуйста.

Мэйхуа просуммировала донаты за стрим, накинула дополнительно от себя. Собственно, это с её счета. Вывод средств с Баоку, даже с родственными связями, процесс не моментальный.

— Я не могу, — прохрипел мужчина.

— Конечно, можете, — продолжила мягко настаивать Мэйхуа. — Все эти щедрые люди расстроятся, узнав о вашем отказе.

Отказываться от подарка здесь норма. «Нет», — как часть этикета. Дарящий настаивает — часть той же схемы. На второй раз положено взять дареное.

— Не могу, — с усилием повторил сторож Чан, низко опуская голову. — Я виноват. Я так виноват…

Глупая, наивная и торопливая ворона…

Вот и кто тебя тянул за язык?

— Что вы наделали? — безотчетно прошептала вслух.

— Это не я… — заполошный ответ напополам с кашлем. — Они… Мне нужны были деньги. Очень нужны. Сказали, что никто не пострадает… А потом — та фигура в дыму. Ответственность была бы на мне… И… К-х-х…

Он зашелся натужным кашлем.

— Сегодня моя дочь назвала вас героем, — ледяным голосом высказала Мэйхуа. — Её слушали миллионы. Если все эти люди узнают, что моя доченька расхваливала соучастника преступления, её репутация будет растоптана!

— Когда, — поправила я её. — Не если, а когда они узнают. Моя вина: не узнала всю картину. Мне и держать ответ.

— Этот человек, — мама едва не вспылила, пришлось её прервать.

— Даст показания сотрудникам полиции, — я подошла к краю кровати и не без труда поймала взгляд сторожа. — Вы расскажете им всё, что знаете, господин Чан. А я скажу своим зрителям, что ошиблась. Возможно, кто-то из них поймет мои намерения. Чего мы точно делать не станем, так это скрывать правду.

Опустошение давило на плечи.

Ничего, что я выставила себя на посмешище.

Эта спешка, эта моя попытка принести свет, по итогу сделали только хуже.

Каждый теперь сможет съехидничать: «Я же говорил». «Герой Чан» станет антигероем. Именем нарицательным.

Эта ворона возвела его на пьедестал. Он стал — герой на час. А оказалось, что всё совсем не так.

Вернуть все донаты, наверное, будет технически сложно, но можно. Напряжем дядюшку, он придумает способ реализации.

Это — меньшая из бед. Хуже всего другое.

Веры в доброту и отзывчивость станет ещё меньше, чем до моих восторженных речей.

Сомневаться и искать двойное дно, подвох, после такого-то — естественная реакция.

Но и ложь — не выход. Лицемерить, пытаться замести дело под ковер ради сохранения лица, я не стану.

Даже если правда разрушит всё.

Глава 21

Наверное, это прозвучит странно, но я не злилась на «героя Чана». Просто не могла: сложно испытывать что-то к человеку, в котором жизни чуть больше, чем в «спасенном» манекене.

Я сейчас не о состоянии здоровья пострадавшего.