Княжна из трущоб. Пропавшая наследница (СИ), стр. 6

Когда особняк наконец показался, я замерла посреди улицы.

Он был огромен. Двухэтажный каменный дом с колоннами, широким парадным крыльцом и кованой оградой. Окна блестели стёклами, во дворе виднелась карета. Всё дышало богатством и недоступностью.

Я стояла в тени противоположного дома, кусая губу. Мысленно твердила заранее заготовленную речь:

«Здравствуйте, я ваша внучка, которую вырастила чужая тётка и чуть не продала старику. Но я сбежала и теперь рассчитываю на вашу милость»? Или просто: «Я Ксения, дочь Елизаветы Николаевны. Нашла ее письмо и теперь я здесь»?

А если меня выгонят? Или, хуже того, примут за самозванку и отправят в полицию?

— Трусиха, — шепнула я себе. — Ты же не для того триста вёрст тряслась в дилижансе, чтобы теперь сдаться.

Сделала глубокий вдох, поправила растрёпанную косу и решительно пересекла улицу. Поднялась по ступеням и постучала в тяжёлую дверь.

Открыл лакей — высокий, важный, в белых перчатках. Один взгляд на меня — и его лицо скривилось, будто он учуял дурной запах.

— Чего надо? — гаркнул он, не давая мне даже рта открыть. — Здесь не подают. Иди своей дорогой, нищенка.

— Подождите! — я вскинула голову, стараясь говорить твёрдо. — Мне нужно увидеть князя Николая Петровича Оболенского. Это очень важно. Я… я его родственница.

Лакей фыркнул.

— Родственница? Таких родственниц у нас каждый день по десятку. Марш отсюда, пока стражу не кликнул! Князь не принимает всякий сброд с улицы.

Дверь начала закрываться. Я успела сунуть ногу в щель — не сильно, но достаточно, чтобы он замешкался.

— Пожалуйста… Передайте хотя бы письмо! Или скажите, что пришла Ксения, дочь Елизаветы…

— Пошла вон! — рявкнул лакей и толкнул меня в плечо так, что я едва не упала с крыльца. — Ещё раз сунешься — в участок отправишься!

Дверь захлопнулась с тяжёлым стуком. Я стояла на ступенях, чувствуя, как краска заливает щёки. Вот тебе и горячий прием. Хотя на что я надеялась? Я действительно выгляжу как нищенка.

Отступила. Не потому что испугалась — просто поняла: сейчас меня не пустят. Нужно действовать по-другому. Лучше всего увидеть самого князя. Броситься в ноги и молить, чтобы выслушал.

Я спросила у торговки калачами, где можно снять дешёвую комнату. Та посмотрела на меня с жалостью и махнула рукой в сторону Яузы:

— Иди на Хитровку, милая. Койка за десять копеек найдётся. Только смотри в оба — место лихое.

Хитровка.

Уже одно название звучало зловеще. Но выбора не было.

Я шла по сгущающимся сумеркам, мимо трактиров, откуда неслись пьяные крики и запах дешёвого вина. Переулки становились уже, дома — ниже и грязнее. Каменные стены сменились покосившимися деревянными, мостовая — разбитой землёй.

Я нашла ночлежку в подвале обшарпанного дома — тёмную, сырую каморку с нарами в три яруса. Хозяйка, тётка с красным носом, взяла с меня восемь копеек за ночь и предупредила: — Не высовывайся по ночам, девка. И вещи под подушку клади, а то мигом слямзят.

Я легла на жёсткие нары, завернувшись в свою шаль. Сжала в кулаке кулон с портретом матери и прошептала одними губами:

— Я княжна Оболенская. Не какая-то там девка из трущоб. Я вернусь в тот дом. И меня примут. А пока… выживу как-нибудь.

Завтра будет новый день. Завтра я начну искать способ добраться до своего дедушки.

Или хотя бы не умереть с голоду в этих самых трущобах.

ГЛАВА 10

— Ну сказывай, кто такая? — обратилась ко мне одна из женщин. Толстая неряшливая бабища в замусоленном платье.

— Ксения, — вежливо ответила я и перевела взгляд на другую соседку — тонкую, как тростинка, с огромными тёмными испуганными глазами.

— Приехала в поисках лучшей жизни, — лучезарно улыбнулась я.

Бабища ухмыльнулась, обнажив редкие зубы.

— А где ж ты её искать будешь? В прачки пойдёшь, как я? Или как вон она… — кивнула на мою соседку, — будешь мужиков по ночам таскать?

— Зачем ты так? — встрепенулась тонкая женщина. Её бледное лицо стало совсем прозрачным, а глаза мгновенно наполнились слезами. — Ты же знаешь, я от безысходности… Ванечка болел. На лекарства деньги нужны были…

— Ну-ну. А отец где? Или тоже от безысходности… — продолжила издеваться толстуха.

— Хватит, — резко остановила я перебранку. Мне стало по-настоящему жалко эту хрупкую женщину. — Давайте лучше познакомимся нормально. Расскажите, что тут и как.

— Прасковья я, — буркнула бабища. — А это — Лизка-полтинник.

— Полтинник? — я непонимающе вскинула брови.

— Так за полтинник она на всё готова, да не все соглашаются, — загоготала Прасковья так, что её огромное тело заходило ходуном, словно на шарнирах.

— Не слушайте её, — всплеснула руками Лиза, пряча лицо. — Это было всего несколько раз… На лекарства Ванечке. А так я швея. Вам ничего не нужно подшить? Или заштопать? Я много не возьму.

Я покачала головой. Одежды у меня почти не было. А вот к Лизе я уже испытывала искреннюю жалость. Девушка явно была не из тех, кто выбрал такую жизнь по своей воле.

Тут дверь с грохотом распахнулась, и в комнату влетел малец лет семи-восьми. Тёмные волосы растрёпаны, рубашка выбилась из штанов.

— Мамка, держи! Я булку принёс! — подлетел он к Лизе и сунул ей в руки ещё тёплую булку.

— Украл поди, — фыркнула Прасковья.

— Не твоё дело! — огрызнулся Ванька.

Лиза держала булку дрожащими руками, не решаясь откусить.

— А как же ты, Ванечка? Голодный поди…

— Ешь, не голодный я, — буркнул малец.

— Нет, давай пополам, — тихо сказала Лиза и аккуратно разломила булку. Себе взяла меньший кусок.

Я смотрела, как они жадно уплетают хлеб, и чувствовала, как предательски урчит мой собственный живот. Голод был таким острым, что на глаза навернулись слёзы. В прошлой жизни я даже не представляла, что можно так хотеть есть.

Ванька заметил это, хмыкнул и отломил от своего куска небольшой кусочек. Важно протянул мне.

— Да что ты… сам ешь, — замахала я руками.

— Бери, коли дают, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

С этим не поспоришь. Я взяла кусок и почувствовала, как по горлу прокатился тёплый комок. Ничего вкуснее в жизни не ела.

— Где можно работу найти? — спросила я, жуя булку.

— А что ты умеешь? — Прасковья прищурилась.

Я задумалась. Что я умею в этом мире? Счет знаю. Грамоте обучена. Но кому здесь это нужно?

— Торговать могу, — ответила уверенно.

— Торговать? — Прасковья хмыкнула. — Чем? Тряпьём? На рынке свои торговцы, чужаков не пустят. Пирожками разве что. Бабы у нас с корзинами ходят. Закупают у пекаря на Солянке и разносят по улицам. Деньги-то есть? — хитро глянула она.

— Есть немного, — произнесла я с вызовом.

Прасковья рассмеялась.

— Не бойся. Никто твои вещи не тронет. Мы за своих горой. Ладно. Засиделась я. А за болтовню денег не платят.

Она тяжело поднялась и вышла из каморки. Я посмотрела на Лизу с притихшим Ванькой.

— А где эта… Солянка? И где мне корзину купить?

Ванька прищурился, глядя на меня снизу-вверх.

— Дашь копейку — всё здесь покажу.

— По рукам, — я протянула ему ладонь.

Он важно выпрямился и положил свою грязную ладошку в мою, пожимая совсем по-взрослому.

— Тогда пошли, барышня.

Мы вышли из сырого подвала на серый утренний свет Хитровки. Ванька шагал впереди, уверенно петляя между лужами и кучами мусора. Несмотря на свои семь-восемь лет, он двигался по трущобам как настоящий хозяин.

— Вот сюда не ходи одна, — показал он на тёмный проулок. — Там Сенька-нож держит, может и обчистить. Или ещё чего… похуже. А на Солянку лучше через Яузский мост, там безопаснее.

По дороге он болтал без умолку: где дешевле купить корзину у старьёвщика, у кого можно взять пирожки в долг и как правильно кричать, чтобы покупатели останавливались.

На Солянке, возле большой пекарни, от которой вкусно пахло свежим хлебом и жареным луком, Ванька помог мне сторговаться. Я отдала последние деньги и получила крепкую плетёную корзину и первую партию пирожков — с капустой и картошкой. Запах был таким соблазнительным, что у меня закружилась голова.