Княжна из трущоб. Пропавшая наследница (СИ), стр. 26

Дуняша слушала его, а под конец и вовсе всхлипнула. Потрепала по макушке и вынула из корзины сладкий пирожок с яблоками.

— На вот, поешь ещё. Сиротинушка…

Своих детей у Дуняши не было, и она всё больше привязывалась к Ванечке. А тот урчал от удовольствия как кот, когда она принималась гладить его по волосам, распутывая пальцами непослушные вихры.

В Покровское добрались после обеда. Голодными мы не были — Дуняша набрала целую корзину снеди, и мы почти всю дорогу жевали пирожки и запивали ягодным взваром из бутылки.

Отдыхать я не пожелала, хотя комната для меня была приготовлена, хотя с соблазном покосилась на высокую кровать с ворохом мягких подушечек. Но нет, если сейчас лягу, то руки до дел точно не дойдут. А мне нужно управиться со всем до конца недели.

Поэтому я послала в мануфактуры за управляющим, а сама пошла обосновываться в кабинете.

Захар Петрович появился через час. Я к тому времени успела осмотреть бумаги, что нашла в ящике стола. Но там не было ничего интересного, кроме старых оплаченных счетов и отчётов по мануфактурам не первой свежести.

В кабинет постучали, и вошёл мужчина. Крепкого телосложения, с густой светлой бородкой.

— Захар Петрович я. Новый управляющий. — Он мял в руках фуражку. — Видеть меня хотели?

— Да. Присаживайтесь.

Я дождалась, пока он суетливо усядется на стул напротив. Мужик сидел, смотрел на меня настороженно, явно не зная, что ожидать от городской фифы.

— Расскажите про себя. А потом перейдём к делам. Завтра утром я осмотрю мануфактуры и красильню.

Захар Петрович оказался из вольных. Родом из здешних мест, в молодости работал на суконной фабрике в соседнем уезде — сначала учеником, потом мастером по отделке. Лет десять назад перешёл в Покровское к Егору Савельевичу, при котором и прослужил старшим мастером ткацкого цеха.

А вот дела, по его словам, были совсем плохие. Незадолго до пожара пришла большая партия красителей — дорогих, которые ещё Михаил Баранов заказывал. Огонь уничтожил всё.

— А что с сукном?

— Большая партия с браком вышла. Да и когда пожар тушили, огонь перешёл на склад. Несколько рулонов испорчены.

— А что, правда поджог был? Кто это мог сделать по вашему мнению?

— Кто знает, — он развёл руками. — Может, лихие люди. Жалованье второй месяц задерживают, народ недоволен. А может, конкуренты. Тут в Вязниках купец Самохин сукном торгует, свою красильню строить начал.

Всё это нужно было переварить. Ясно, что поджигателей не найти. И теперь лишь нужно оценить ущерб и убытки.

Наутро я позавтракала и отправилась на мануфактуру пешком — воздух был свежий, а идти всего ничего.

Красильня представляла собой печальное зрелище. Стены почернели от копоти, крыша провалилась, запах гари до сих пор стоял в воздухе. Однако основные чаны уцелели, и восстановить производство было вполне возможно.

Захар Петрович ходил рядом и что-то объяснял. Я слушала вполуха, разглядывая обгоревшие балки. Не нужно быть великим специалистом, чтобы понять очевидное: восстанавливать выйдет дорого.

После мы пошли на склад.

Там картина была лучше. Огонь перекинулся с краю, сгорело несколько рулонов у входа. Остальное успели вытащить. Часть рулонов лежали во дворе под рогожей, с подпаленными краями.

Захар развернул один рулон, который не вышел по окраске. Цвет лёг неровно — разводы, пятна, переходы от светлого к тёмному. Именно то, что на производстве считается браком.

Но я посмотрела на это иначе.

— Что делать будем? — спросил Захар Петрович. — Если продать Самохину, хотя бы что-то отобьём. А этот, — он кивнул на бракованный рулон, — разве что на тряпки.

Я тронула ткань пальцами. Плотная. Хорошая основа.

— Нет, — сказала я. — Продавать мы ничего не будем. И на тряпки пускать тоже. Есть у меня другая идея.

Я ещё раз посмотрела на разводы — на этот неровный, живой, совершенно непредсказуемый цвет.

В мое время такое называли бы модным эффектом. И стоило бы дороже.

А здесь это лежит под рогожей во дворе и ждёт, пока его пустят на тряпки.

Нет. Не дождётся.

ГЛАВА 38

Чем больше я распалялась, рассказывая свою идею, тем больше сникал Захар Петрович.

— Помилуйте, Ксения Алексеевна… — наконец выдавил он, явно подбирая слова. — Но если позволите сказать… это же дело совсем новое, небывалое. Кто ж у нас готовое платье покупает? Всё больше на заказ шьют. А вдруг не возьмут? Убытки будут немалые. Ткань, швеи, время… А если всё залежится?

Я мысленно вздохнула.

Может, он и прав. Может, это и правда безумие — затевать швейное производство в убыточном имении, с обгоревшей красильней и бракованной тканью, без единого опыта в торговле. Андрей именно это и скажет, когда узнает. Скажет спокойно, без злорадства, что особенно обидно.

Но в голове у меня вертелось одно: кто-нибудь до этого всё равно додумается. Рано или поздно. Лет через двадцать в России будут готовые платья в магазинах, швейные машины, размерные сетки. Я это знала так же точно, как знала, что земля круглая.

Так почему этим человеком не могу быть я?

— Именно поэтому мы начнём с малого, — сказала я. — Сначала сделаем пробную партию — тридцать-сорок изделий. Простые юбки, блузки, домашние и повседневные платья. Ничего слишком вычурного. То, что можно быстро надеть и носить каждый день.

Захар Петрович слушал, но на лице его всё ещё было написано глубокое сомнение.

— А белый холст с подпалинами, — продолжала я, — пустим на нижние рубашки и панталоны. Они всегда нужны. Повреждения только по краям — большая часть ткани целая.

Захар Петрович смотрел на меня всё более растерянно. Потом не выдержал:

— Да кто ж всё это шить будет?

— Ваши же работницы.

— Ткачихи?

— Многие женщины умеют держать иголку.

Он почесал затылок.

— Это-то верно…

Я поднялась из-за стола и подошла к окну. Мысли неслись одна за другой, и я едва успевала их ловить.

Главная проблема была не в ткани и не в швеях. Главная проблема была в том, чего здесь не существовало вообще — размерной сетки. Каждая портниха шила по меркам конкретной женщины. Понятия «сорок четвёртый размер» не было ни у кого в голове. Ни у кого, кроме меня.

Значит, нужно создать.

Я резко обернулась.

— Захар Петрович.

— Да, барышня?

— Пригласите всех женщин Покровского завтра на ткацкую мануфактуру.

— Для чего?

— Будем мерки снимать.

У Захара Петровича дёрнулся глаз.

— Как скажете, — произнёс он.

Теперь он окончательно решил, что новая хозяйка немного не в себе. Я даже заметила, как он украдкой перекрестился.

Я ещё долго сидела вечером над чистым листом. Писала цифры, зачёркивала, считала снова. За окном стемнело, Дуняша трижды заглядывала не нужно ли чаю, не нужно ли свечей, и мягко намекнула, что пора бы и спать ложиться.

Я только отмахнулась.

В голове складывалось что-то большее, чем просто партия платьев.

Ткацкая мануфактура в прежнем виде была обречена — это я понимала трезво. Когда Андрей построит механическую фабрику, ручное ткачество просто не выдержит конкуренции по цене. Так устроен прогресс — безжалостно и без исключений.

Но швейное производство — это другое. Машина не сошьёт платье. Не подберёт фасон. Не угадает, что женщине нужно не просто ткань, а готовая вещь, которую можно надеть сегодня.

Я нахмурилась.

Швейные машины... Зингер уже начал их выпускать, кажется. Если достать хотя бы несколько штук — производительность вырастет в разы. Это будущее, и оно уже существует, просто ещё не добралось до России.

Я закрыла глаза и представила: большой светлый цех, швеи за машинами, мягкий стук игл. Готовые платья, развешанные на вешалках, ждут своих покупательниц.

Одно дело — представлять. Другое — сделать. И расстояние между ними огромное.

На следующий день в большом зале ткацкой мануфактуры собралось около сорока женщин.