Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ), стр. 99
– Я сейчас напою, вы запишите ноты, потом продиктую текст, – ответил ему, скосив взгляд на кофр с аккордеоном, но доставать инструмент не стал – так спою.
Я кашлянул, прочищая горло, и запел:
– Летят перелетные птицы
В осенней дали голубой,
Летят они в жаркие страны,
А я остаюся с тобой.
А я остаюся с тобою,
Родная навеки страна!
Не нужен мне берег турецкий,
И Африка мне не нужна.
Немало я стран перевидел,
Шагая с винтовкой в руке.
И не было горше печали,
Чем жить от тебя вдалеке.
Немало я дум передумал
С друзьями в далеком краю.
И не было большего долга,
Чем выполнить волю твою.
Пускай утопал я в болотах,
Пускай замерзал я на льду,
Но если ты скажешь мне снова,
Я снова все это пройду.
Желанья свои и надежды
Связал я навеки с тобой –
С твоею суровой и ясной,
С твоею завидной судьбой.
Летят перелетные птицы
Ушедшее лето искать.
Летят они в жаркие страны,
А я не хочу улетать,
А я остаюся с тобою,
Родная моя сторона!
Не нужно мне солнце чужое,
Чужая земля не нужна.
– Отлично! Как раз для Леонида, прямо слышу, как он поет эту песню, – дядя Ёся потер руки, в предвкушении. – Диктуй слова, – распорядился он, вытаскивая несколько нотных листов.
Я продиктовал.
Дальше за руль пересел Лева Зайцев, а Михалыч присел рядом с Капустой и они долго обсуждали что‑то. До меня доносились обрыки фраз:
– Сережа такой серьезный, – говорил Капуста. – Он недавно назвал меня папой. За Андрейкой повторяет. Тот маленький, он сразу меня папой стал звать. Первое время все маму звал, потом привык так называть Амалию.
– А Левину бабушку он как зовет? – поинтересовался Михалыч.
– Тоже мамой. И продавщицу в магазине мамой назвал.
– Жениться тебе надо, Вацек, – посоветовал Михал Михалыч. – Трудно одному будет детей поднимать.
– Женятся по любви, а не из‑за детей, – сказал Капуста, как отрезал.
Они какое‑то время молчали, потом Капуста тихо произнес:
– Усыновить их хочу, но не знаю, будет ли это справедливо по отношению к их настоящим родителям. Думаю пока…
Ко мне подсел Иосиф Самуилович и очень многозначительно посмотрел мне в лицо.
– А этот человек, чтобы ему иметь язву желудка, точно доставит нам неприятности, вот вспомнишь потом предупреждение старого еврея! – вдруг невпопад сказал настройщик.
– Кто бы сомневался, – ответил я, сразу вспомнив о Набокове.
– Я таки поинтересовался, каким транспортом отправляются в Москву журналисты, и мне, ты только подумай, что сообщили? Мне сообщили, что летят они самолетом! Это надо же, какие удобства для такого мелкого человека! – не притворно возмущался настройщик.
– Дядь Ёсь, ну если бы только для него одного, – возразил ему. – Но там же еще фотограф с техникой, кинооператор – я видел, как концерт снимали. Может, еще люди были. Да и полетят не они одни, наверняка кто‑то из начальства или командиров вызваны в Москву.
– Это да, в холостую никто самолет гонять не будет, – согласился со мной дядя Ёся, но тут же воскликнул:
– Надо было этого Набокова в Матросской тишине забыть! Желательно, в карцере! Вот попомни мои слова, к нашему приезду он напишет о нас кучу гадостей. И будет эта большая куча дурно пахнущих слов ждать нас по приезду напечатанными, в свеженьком номере газеты! А неприятности, которые за этим последуют, я таки даже не имею воображения, чтобы представить их по‑порядку.
– Не каркайте, Иосиф Самуилович, – попросил его. – Еще один допрос у Берии будет явным перебором.
И я отвернулся к окну. Пошел дождь со снегом, хотя недавно еще ничего не предвещало перемены погоды. От хорошего настроения не осталось и следа.
Иосиф Самуилович как в воду глядел.
Не успели мы войти в общежитие, Василий Егорович, сразу на входе, протянул мне газету.
– Прочитайте на досуге, – сказал он. – Про вам пишут.
– Что, сильно плохо? – вскинулся Иосиф Самуилович.
– Нет, даже в комплиментарном тоне, но как‑то гаденько и как‑то подленько, – ответил комендант. – Все больше намеками, намеками, да такими, что душок остается после чтения. Впрочем, сами прочтете на четвертой странице, в самом низу. На весь подвал статья.
Интересно, Василий Егорович когда‑то имел отношение к типографскому делу? «Подвалом» обычно газетчики называли нижнюю часть последней страницы газеты.
Мы уже шли за Вовой к лестнице, когда Василий Егорович окликнул меня.
– Николай, забыл сообщить, – громко сказал он, – тут товарищ Корзунов звонил. Приказал, чтобы как вернетесь с поездки, ты сразу к нему явился.
– Таки да, Корзунов первой неприятностью станет, – вздохнул Иосиф Самуилович как‑то по особому горестно.
Газету Иосиф Самуилович развернул сразу же, как только вошли в комнату.
– «Артисты – фронту», – прочел он вслух. – Надо же, какое название торжественное.
– Дядя Ёся, вы не томите, читайте статью, – попросил его.
Зинаида Ованесовна сунула Вове свежее белье и отправила его мыться. Потом присела рядом со мной на кровать и тоже попросила:
– Иосиф, прчтите уже, что там такого про нас написал этот нехороший человек?
Иосиф Самуилович уже пробежал глазами первые абзацы и скептически улыбнулся.
– Таки начал «за здравие», – он скривился. – Красиво пишет.
– Дайте газету, – потребовал я.
Понимал, что сейчас чтение статьи настройщик превратит в театр одного актера. И точно, Иосиф Самуилович вместо чтения текста выдал следующий комментарий:
– Надо же, глубоко копает, шельмец! Какие исторические параллели проводит!
Я забрал у него газету и громко прочел:
– «Практика выступления артистов на фронте сложилась еще во времена империалистической войны и получила распространение в гражданскую. Два декрета Советской власти, принятых еще в тысяча девятьсот девятнадцатом году, предписывали творческим группам выступать на фронте с творческими концертами. После победы над интервентами и белогвардейцами, эта практика преобразовалась в шефство театра над Красной Армией. Например, почетной обязанностью Большого театра стала обязанность давать два бесплатных концерта в год – на День Красной Армии и на годовщину Октябрьской Революции»…
– Пока ничего плохого не сказал, – заметила Зинаида Ованесовна.
– Вся пакость обычно в конце, – ответил ей Иосиф Самуилович. – Ты, Коля, пропусти начало, там кроме пафоса ничего не будет.
– Имейте терпение, – отмахнулся от его просьбы. – Статья очень объемная, и лучше потратить лишние пять минут и прочесть всю, чем пропустить что‑то, что может вылезти между строк, – я взял с тумбочки графин, плеснул воды в стакан, промочил горло.
– «Как известно, труппа Малого театра оказалась в июне сорок первого года прямо в зоне боевых действий. Они решили не отменять гастроли и фактически стали фронтовой театральной бригадой номер один. С самого начала Великой Отечественной войны жизненно необходима для укрепления морального духа, стойкости и единства армии и народа. Самый благодарный зритель – защитник Родины – достоин такого искусства, где говорилось бы о торжестве жизни, правды и справедливости. Да, действительно, жизнь не стоит на месте и предпочтения меняются так же, как меняемся мы сами. Актуальная пропагандистско‑агитационная тематика сменилась русской и советской классикой – от Александра Островского до Дмитрия Фурманова»…
– Ой‑вэй, Коля, вы имеете непрятность тянуть кота за хвост, – дядя Ёся всплеснул руками, практически вырвал у меня газету. – Высоко берет, там дальше пишет про Симонова, Корнейчука и Леонова, про то, как они пьессы играют на фронте. А вот здесь, – он ткнул пальцем в самый конец статьи, – про наше выступление в Матросской тишине. Отсюда читай.
Я нашел нужный абзац и прочел:
– «К сожалению, не все фронтовые агитбригады соответствуют высоким стандартам, заданным нашими мастерами. Вот, например, фронтовая агитбригада Огонек. Бригада нигде, практически, не зарегистрирована. О ней не знают во Всероссийском театральном обществе, о ней что‑то отдаленно слышали в Центральном Доме Работников Искусства, их репертуар не утвержден Главреперткомом. Их внешний вид оставляет желать много лучшего. Выступают в неуставной воинской форме. Солистка поет перед нашими бойцами в потрепанном, старом концертном платье»…