Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ), стр. 96
Но когда она поздоровалась и заговорила, я был не только поражен её харизмой, но и понял, что у людей из будущего пропала жажда жизни.
Та жажда жизни, которая толкает совершать беспосадочные перелеты от Москвы до Дальнего Востока; прыгать с парашютом в тайгу и выживать там десять дней; добиваться приема у Сталина и получить разрешение организовать женские полки в авиации…
Та жажда жизни, которая заставляет не просто смотреть в Космос, но сделать мечту явью и, в ракете перед стартом воскликнуть: «поехали!»…
С песнями в блокадном Ленинграде выйти на субботник и расчистить город от зимних завалов…
Считать жизнь ярким подарком, жить её жадно, и писать песни, которые начинаются со слов: «Я люблю тебя, жизнь»…
Глядя на эту женщину в военной форме, с толстой косой вокруг головы, я вдруг осознал: сейчас, даже не смотря на войну, эти люди живут на полную катушку, а мы там, в своем удобном, обустроенном и «развитом» будущем – выживаем.
И мечты наши вертятся только вокруг материального…
Глава 22
Народу собралось много – два полка за исключением тех, кто был на боевых вылетах. Сидели на стульях, стояли плотным кольцом вокруг аэродромного тягача, на котором нам предстояло петь и плясать. Кто‑то взобрался на крышу нашего автобуса, который Михалыч перегнал поближе, кто‑то взобрался на крыши автомобилей, стоящих неподалеку от взлетной полосы.
Концерт я начал с песни «Надежда». Потом пела наша прима, летчицы с душой аплодировали ей. «Милый мой дедочек» – здесь во время исполнения песни в плотной толпе зрительниц стоял дружный хохот. Выход гиревиков решили поставить после куплетистов.
Конферансье, как это само собой сложилось – Иосиф Самуилович. Он вышел вперед и объявил:
– Когда враг пришел на родную землю, в бой идут все! Мужчины и женщины, старики и дети! У каждого свой участок фронта, кто‑то в небе, кто‑то в море, а кто у станка или в поле, на тракторе. Но все мы, плечом к плечу, стоим стеной против фашистских захватчиков. Так было всегда, и так будет всегда – наш народ сплочен и един! А наш участок фронта – это песни, и наша цель – допеть до победы! – он помолчал, ожидая, пока стихнут аплодисменты и крики «Бей врага!», потом объявил:
– И сейчас будет песня и выступление наших богатырей! Сказку про Илью Муромца все знают? А про него не только сказки пишут, но и песни поют, – и отошел в сторону, пробубнив себе под нос:
– Русские, русские… Хотя… поскреби русского, – и махнул рукой.
Я удивился: что с ним сегодня? Не заболел ли? Обычно дядя Ёся на концертах более собран.
Но – Вова и Михалыч, обнаженные по пояс, с красными кушаками вокруг талии, с гирями в руках, вышли вперед. Мы заиграли – все: аккордеон, скрипка дяди Ёси, маленькая гармошка Вацлава Капусты. Пели тоже все, хором, но не «Богатырскую нашу силу», а песню, которую почти сутки репетировали в Москве.
– Застоялся богатырь, выходи в лесную ширь, хватит на печи лежать, пора силушку размять! – пели мы, а гири взлетали и опускались, перекидывались от Вовы к Михалычу и обратно. – темной тучей враг идет, смерть и горе нам несет. Точат острые клинки, наступают чужаки. Встанем крепкою стеной, примем этот грозный бой! Мы накажем супостата, ждет из страшная расплата!
На втором куплете песни каким‑то невероятным кульбитом Михалыч оказался на плечах Вовы и гири теперь летали вверх и вниз.
– Соберемся брат за брата, ждет врагов в бою расплата! Их накажем мы мечом, нам преграды нипочем…
«Не простыли бы», – с беспокойством подумал я, уже на припеве.
– Время силе разгуляться, под напев Бояна драться, мы плечами поведем, вражью рать с земли сметем. Тяжкий гром ударит в щит, враг от страха задрожит. Наша удаль рвется в бой, защитим свой край родной!
Зрители хлопали, лица были радостными. Улыбки, смех. А у меня душу завязывало узлом. Сколько их останется в живых? Кто их них доживет до Победы? А кто сгорит заживо в самолете? Кто погибнет, прошитый очередью Мессершмита?..
– Дядя Ёся, дальше я. Объяви как‑нибудь красиво. Мол, хотим поздравить летчиц с праздником, – попросил я нашего настройщика.
– Если опять девочек плакать заставишь, уши надеру, – сердито проворчал Иосиф Самуилович и пошел объявлять следующий номер.
Нет, он точно не здоров, надо будет дать ему отдых.
– Дорогие женщины! Этот праздник для вас, и эта песня про вас! – объявил дядя Ёся, снова удивив меня непривычной для него лаконичностью.
Водители, механики, заправщики – среди обслуги аэродрома были мужчины. Но летный состав и техники‑механики в основном женщины.
Пальцы нажимали клавиши и кнопки, руки растягивали меха, я смотрел на зрительниц с платформы тягача и пел:
– Вчерашние школьницы, цвет со дворов, ушли добровольцами против врагов. Машины из дерева, ткань да струна, учебный биплан им вручила война. Кабины открыты, морозы секут, здесь нет парашютов, здесь бомбы везут…
Немного изменил аранжировку, у меня песня звучала более мягко, более мелодично, чем в оригинальном исполнении фольк‑группы «Рать». Зрители буквально впитывали слова и звуки, стояла невероятная тишина.
– Кабины открыты и вражеский шквал, но девичьи руки сжимают штурвал. Ни толстой брони, ни надежных кабин, лишь рваный брезент среди черных глубин…
Словно расстроившись, солнце пряталось за тучи. На лица зрительниц легли тени.
– Сквозь пламя зенитов и бешеный бой девчонки вели свой безжалостный бой. Моторы глушили у самой черты, срываясь без звука с ночной высоты.
Я смотрел на зрительниц и видел: действительно, девчонки. О чем говорить, если командиру авиагруппы – майору Расковой – было на сегодняшний день всего лет тридцать. В моей прошлой жизни тридцать лет – это почти детский возраст. В тридцать лет девушки в том далеком двадцать шестом году даже о семье не всегда думают. Чаще живут в свое удовольствие, делают карьеру, танцуют в ночных клубах, посещают салоны красоты.
– Лишь ветер вращал, как зловеще гудел и враг в блиндажах от бессилья сидел. Прожекторы небо кромсают на части, зенитки забили огнем свои пасти. Любая искра и фанера сгорит, но в девичьем сердце стальной монолит…
Девочки, дорогие мои девочки… Действительно, вчерашние школьницы, многим бы еще в куклы играть! Им бы ходить на танцы, гулять бы по парку с парнем, радоваться букетику ромашек. Краснея, длиться с подружками переживаниями, рассказывать о первой влюбленности и первом поцелуе.
Они слушали мою песню и не плакали, но, глядя на них, плакать хотелось мне. Я не плакал, но был так близко к этому…
– Когда мне покажется, выхода нет, и руки опущены, меркнет весь свет, я вспомню девчонок из той эскадрильи – они без брони побеждали и жили, – я перестал играть и последний припев пропел очень чисто, высоко и в полной тишине:
– Ни толстой брони, ни надежных кабин, лишь рваный брезент среди черных глубин… Сквозь пламя зениток. их бешеный вой, девчонки вели свой безжалостный бой…
Аплодировали долго, но начали не сразу. Кажется, летчицы были какое‑то время в шоке. Проживали и переживали песню. Я повернулся к своим и увидел, что дядя Ёся плачет. Капуста и Зайцев стоят хмурые. Зинаида Ованесовна то и дело прикладывает к глазам платок. Вова, не понимая, в чем дело, шмыгает носом. Не хватало еще, чтобы он заревел!
– Быстро собрались и продолжаем концерт! – скомандовал я. – Капуста, Зайцев, теперь ваша очередь. Давайте!
Иосиф Самуилович взял скрипку, но не удержался, проворчал тихонько:
– Ой‑вэй, выжимать из людей слезу хорошо нищему на паперти, – и сердито посмотрев на меня, отвернулся.
– Ничего, сейчас парни смешить будут! – огрызнулся я и заиграл – весело, задорно.
– Зеленою весной под старою сосной с любимою Ванюша прощается, – запел Вацлав.
– Кольчугой он звенит и нежно говорит, – продолжил Зайцев и дальше Вацлав густым голосом:
– Не плачь, не плачь Маруся‑красавица!