Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ), стр. 85

– Я когда выяснил, что тебя к самому вызвали, – он показал пальцем на переносицу и будто бы поправил пенсне. – От него редко кто живым возвращается. Я не стал остальным сообщать, но сам добавил седины в свою шевелюру. Страшно, очень страшно было. А ты, смотрю, молодцом держишься.

Я усмехнулся, не весло, усмешка получилась кривой.

– Вряд ли. Кажется, из меня всю кровь выпили – потом выжали и допили остаток, – сказал и сам поразился, как бесцветно звучит мой голос.

– Ничего, главное, что Господь взял деньгами, – попытался улыбнуться, но впервые у него это не получилось сделать. – Остальное все можно поправить. Таки да, что имею сказать про деньги… – глаза его хитро блеснули. – Я тут с Леонидом долго разговаривал, пока от него до Корзунова дозванивался, и пока он, тоже по телефону, беседовал с некоторыми своими поклонниками, чтобы им быть успешными подольше… – дядя Ёся снова стал собой, тем одесситом, который к месту и не к месту бравирует своим выговором. – Он про радио предупредил, что не стоит тебе пока туда идти, даже если приглашать будут. Предложил деньгами помочь на регулярной основе. Но торговался! А я тоже не промах, тоже на Привозе не проездом бывал!

Вошла Зинаида Ованесовна, потушила свечу и ушла за ширму. Я расправил кровать и натянул одеяло на голову.

– Коля, я что имею радость сказать? Разговаривал с Корзуновым, он пообещал завтра отправить нас подальше от Москвы, с концертом. Вот я тоже думаю, от начальства, особенно от некоторого, и он снова потрогал переносицу, – надо быть подальше! Но Виктор Иванович просил с утра первым делом к нему, в Главполитуправление прибыть.

Он еще что‑то говорил. Я сонно подумал, что забыл снять очки, но заснул прежде, чем сделал это.

Снилась мне Эдит Утесова, красивая, как мадонна. Но она почему‑то смотрела на меня с тем же выражением, что и Берия сегодня. И веяло от неё холодом, физически ощутимым.

Я проснулся и едва не засмеялся в голос – Вова ночью протянул руку и стащил с меня одеяло. Его одеяло укрывало ноги, а мое натянул на торс. Я встал, нашел на свободной кровати еще одно, укрылся.

– Пусть мне сегодня приснится моя Валентина, – подумал я и заснул сном праведника.

Утром, свежий после сна, я был у Корзунова раньше него самого.

– Пришел уже? – он вошел в приемную и одобрительно кивнул. – Ну ты, Николай, устроил вчера встряску. Всем нам! А мне уже твою песню принесли, кто‑то особо бдительный не просто запомнил, а еще и записал. Кстати, мне в трех экземплярах её подали с сопровождением, – он расхохотался, было, но оборвал смех. А вообще будь осторожнее. Особенно там, куда вы сейчас поедете.

Он вошел в кабинет, пригласил меня жестом и сразу прошел к столу. Вытащил из ящика пухлую папку и бросил на стол.

– Смотри, после каждой твоей поездки, после каждого выступления, уже у меня целая том набрался от неравнодушных граждан. Сигналы поступают постоянно. Особенно заинтересовались после твоего концерта в Наро‑Фоминске. Ты прошел мимо своей соседки и не узнал её. А когда пожилая женщина тебя окликнула, ты не отреагировал, будто не твое имя. Но это мелочи. А вот то, что ты не сообщил о своем школьном товарище, а на самом деле немецком диверсанте, бросает тень на тебя. И хорошо, что твоя подруга ликвидировала его. Тамара Легостаева, – он заглянул в папку, нашел нужный отчет и кивнул:

– Да, Легостаева. Если бы не она, вряд ли бы ты вчера вернулся от Лаврентия Павловича, и вряд ли бы сейчас сидел бы передо мной, – он, брезгливо скривившись, захлопнул папку и кинул её обратно в ящик стола.

– Понял. Есть не высовываться, – ответил я. – Куда предстоит ехать с концертом в этот раз?

– Да места все знакомые, вы там были уже, но тут причина – поздравить бойцов женского пола с Днем Международной Солидарности Трудящихся женщин.

Вот тут я едва не зажмурился.

Я забыл, что после дня Советской Армии сразу идет женский день!

Может быть, успею послать открытку Тамаре?..

Глава 17

Сегодня мне предстояло сделать два дела: составить репертуар с учетом праздника и поздравить Тамару. Открытку я купил сразу, по пути в общежитие заскочил на почту. Женщина подала мне красивую, с мимозами. Улыбнулся, подумав, что Тамара будет рада получить её. Почему‑то был уверен, что ей понравится. Вообще мимозы всегда мне казались самой нежностью. Я дарил женщинам разные цветы, но мимозы только своей Валентине.

Подписал тут же, на почте, неумело царапая перьевой ручкой. Посадил кляксу, пришлось брать еще одну, но мимоз, к сожалению, больше не осталось. Взял с тюльпанами, второй раз подписывал уже очень аккуратно. Вывел: «Дорогая Тамара, поздравляю тебя с Международным Днем Солидарности Трудящихся Женщин», – и задумался.

Что дальше? Как же я отвык от обычного письма во времена сотовой связи и интернета. Последний раз писал письма уже давно, теперь и не вспомню, когда. Не помогали даже Колины навыки. Вот интересно, на скрипке играю, тело помнит. И хотя раньше был едва знаком с этим инструментом, самым сложным на мой взгляд, играю вполне прилично. А вот пишу, как курица лапой. И никакая мышечная память не помогает.

Остается только надеяться, что «добросовестные граждане» не найдут мои какие‑нибудь старые конспекты из консерватории или – что еще невероятнее – школьные тетрадки. На фронте все‑таки проще, там, по крайней мере, все честно, вот ты, вот оружие в твоих руках, вот враг.

Вспомнился вчерашний разговор с Лаврентием Павловичем, и меня передернуло от отвращения. Но тут же вспомнил пухлую папку доносов у Корзунова и в голове мелькнула чья‑то крылатая фраза: «А ведь действительно, три миллиона доносов кто‑то же написал?»

Хотя, находясь здесь и сейчас, я думаю, что доносов было больше…

Настроение испортилось. Песни куда‑то пропали, не мог вспомнить ничего радостного, светлого. В голове крутились разные строчки.

Такие, например: «Таганка, все ночи полные огня, Таганка, зачем сгубила ты меня? Таганка, я твой бессменный арестант, погибли юность и талант в твоих стенах»…

Женщинам это петь не будешь.

«Цыганка с картами, дорога дальняя, дорога дальняя, – зазвучало в голове, как только получилось отвлечься от первой одной строчки песни, – в казенный дом. Наверно старая тю‑ю‑урьма Центральная»…

Да чтоб тебя! Не накаркать бы. Где‑то читал, что мысль материальна, и я просто могу притянуть в свою жизнь событие, особенно, если мыслям сопутствуют сильные эмоции.

День обещал быть солнечным, еще не тепло, но уже чувствуется, что дело идет к весне. Я поднял лицо вверх, посмотрел на солнце.

Можно спеть «Солнышко лесное»…

Валентина любила эту песню. Она садилась рядом, говорила:

– Спой мою любимую? – и я пел.

Я готов был звезду с неба достать для неё!

Сам не заметил, как слова стали складываться в строчки. Я слышал музыку – где‑то в душе фоном играла скрипка. Проговаривал строчки речитативом и понимал, что эта рифма не уйдет, эти строки я не забуду. Пусть белый стих, но мой, собственный!

– А ночь мягка и смята, и чувства замерли, и перечная мята… И запахи вдали манят, бодрят и будят. И если веришь ты, тебе по вере будет. Есть женщина, ее очарование. Быть женщиной – рождение, признание. А остальное все лишь домыслы и слухи. С ней только рай – без боли, войн, разрухи. Я так люблю тебя, твой взгляд влюбленно‑нежный пусть станет истиной в инстанции последней. Ты ангел мой, и рай твое призвание, но ад – мое неверие в тебя и наказание…

Я проговорил слова и понял, что эти стихи не прочитаю никогда, никому.

Почему так⁈

Прожил жизнь с ней и только потеряв, понял, как я сильно любил её.

– Осторожнее! – услышал окрик.

Оказывается, я едва не врезался в арфистку, «даму сердца» нашего настройщика и по непонятному для Иосифа Самуиловича недоразумению маму нашего Левы Зайцева. Она вела одного ребенка за руку, тот семенил, но все время норовил выдернуть свою маленькую ладошку из её руки. Второго ребенка хрупкая мама нашего куплетиста держала на сгибе локтя, и по её лицу было видно, что ей очень тяжело и что она страшно боится уронить малыша. Она несла ребенка, держала за руку второго и в это же время следила, чтобы один не испачкал её светлое драповое пальто, а второй не схватился за мех воротника, тоже светлый. На голове у неё была надета шляпка‑таблетка и сверху повязан тоненький оренбургский платок. На руках кожаные перчатки. Ноги обуты в сапоги на высоких каблуках.