Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ), стр. 73

На мой взгляд и слова, и песня так себе, средненькая, но на фронте она стала популярной. На фронте любые песни сразу приживались, потому, что другого средства отключиться от войны не было. Разве что письма из дома и «наркомовские» сто граммов?..

– Дяденька, – меня подергал за полу полушубка мальчишка лет семи. – Дяденька, а вы про медвежат песню знаете?

– Знаю, – улыбнулся я.

Раскрыл кофр, достал аккордеон.

Песня про медвежат? Она появится нескоро, но сразу же станет любимой и детьми, и взрослыми. Мне кажется, на постсоветском пространстве нет такого человека, который бы не узнал её с первых звуков.

– Ложкой снег мешая ночь идет большая, – запел я, – что же ты, глупышка, не спишь? Спят твои соседи, белые медведи, спи скорей и ты, малыш. Мы плывем на льдине, как на бригантине, по седым, суровым морям. И всю ночь соседи, звездные медведи, светят дальним кораблям…

Я пел и смотрел на Вову. Он улыбался во сне.

Интересно, что ему снится?

Может быть, звезды?..

Или медведи?

Глава 11

– Давайте, помогу, – Вацек подошел к женщине, которая сидя прямо на полу, укачивала двоих ребятишек.

Она повернула к нему измученное лицо, под глазами черные круги. Совсем молоденькая, лет двадцать с небольшим. Худющая, почти прозрачная. Ребятишки – видимо, погодки, одному около двух, другому то ли есть год, то ли нет.

– Давайте, я покачаю, – предложил Капуста.

Я положил баян, взял на руки второго малыша.

– Правда, вы поспите сами, – успокоил, заметив сомнение в её глазах. – Помочь‑то вам не кому?

– Мужа на фронт забрали. И сразу похоронка пришла. Ещё в сорок первом году, – она всхлипнула. – Младшего даже увидеть не успел. А родни у нас нет. Мать умерла недавно, отец – тоже на фронте.

– Как тебя зовут? – Капуста смотрел на девушку с таким выражением на лице, как будто долго‑долго искал и вот – нашел.

– Таня… – она смутилась. – Татьяна Смирнова.

– Спите, Татьяна Смирнова, – Капуста улыбнулся.

Молодая женщина закрыла глаза и сразу же заснула – тут же, на полу, подложив под щеку руку. Она хмурилась во сне, всхлипывала. Что уж ей снилось после долгой зимы в разрушенном городе? Почему она не смогла выехать в эвакуацию? Не успела?

– Каротки сьнежаньски дзянек, падовжав на бараний скок, – тихо напевал Капуста, укачивая малыша. – Вихура свисча па‑над апусцелым садом.

Я как‑то слышал эту колыбельную. Очень душевная, и мелодия такая, что вся темнота, вся боль с души слетает. В ней о Святом Николае – или деде Морозе, который спешит к ребятишкам с подарками.

Но – не к этим детям.

– Отбой воздушной тревоги, – буднично сообщила дежурная по бомбоубежищу.

Народ начал расходиться, люди потихоньку, с опаской, выходили на улицу. Иосиф Самуилович безуспешно пытался разбудить Вову. Кричать было бесполезно, а на попытку растормошить Вова отреагировал шлепком – примерно таким, каким бы прихлопнул муху. Дяде Ёсе этого хватило – он отлетел где‑то на метр и с трудом удержался на ногах.

– Ой‑вэй, таки я не тем умом, который сверху, думаю, – настройщик хлопнул себя ладонью по лбу и сделал еще заход.

На этот раз он не стал трогать нашего барабанщика, а тихонько попытался забрать у него тамтам. Вова тут же открыл глаза и громыхнул:

– Это мой барабан!

– Твой, Вова, твой, – дядя Ёся показал еще на один, стоявший у его ног. – И этот твой, забирай, пойдем на ночлег устраиваться.

Вацлав передал мне второго ребенка и попытался разбудить их мать. Но Таня Смирнова не реагировала на прикосновение. Он потряс сильнее – ничего. Я передал детей дяде Ёсе и присел рядом с молодой женщиной. Приложил палец к шее – пульса не было.

– ?..

Вацлав смотрел на меня с такой надеждой, что я не смог вымолвить ни слова, просто покачал головой. Лицо Вацека перекосила гримаса горя.

Он поднял женское тело и пошел к выходу. Я повесил на плечо аккордеон, остальное всучил Вове и, взяв одного малыша на руки, пошел следом за ним.

– Каждый раз кто‑нибудь умирает, – так же буднично, как о чем‑то обычном, сказала нам вслед дежурная. – Там лопаты на пожарном щите есть, возьмите, похороните по‑человечески. И лом там же. Только инструмент верните потом на место. Тут, во дворе, уже многих похоронили.

Дядя Ёся с Вовой забрали ребятишек и отправились в штаб, а мы с Капустой копали могилу. Во дворе их было уже штук двадцать, небольшие каменные насыпи. Земля очень тяжелая, и мы кое‑как управились часа за два. Вацлав положил невесомое тело в свежую могилу. После смерти лицо Танюши стало спокойным, на губах застыла улыбка.

– Сьпи, малое! Дзицятка, хутчей засыпай, – пел Вацлав последнюю колыбельную для этой девушки, чьё счастье оборвала война, чью жизнь украла война.

Голос его срывался, слова давались с трудом:

– Хай табе сняца тольки цудовные сны… – почти шептал он.

По его щекам текли слезы.

Я молча смотрел на Вацлава и думал: есть такие люди, которым отказано в личном счастье. Чем уж Бог (или кто там на небе?) руководствуется – не знаю…

Он вытер слёзы с лица, аккратно обложил могилку камнями, стараясь плотнее подгонять их друг к другу.

– Спи, Танюша. Завтра я табличку поставлю. Напишу «Смирнова Татьяна», – и он, подхватив лопаты, вернулся к входу в бомбоубежище. Я шел следом, нес ломик. Смерть никогда не бывает обыденной, даже если человек невольно, как та дежурная, абстрагируется от смерти, привыкнуть к ней нельзя.

Я или стану законченным циником, или уверую. Иначе на войне не выжить. То есть выжить‑то можно, но вот не сломаться – здесь или Вера, или цинизм.

Пока занимались похоронами, наступил комендантский час. Не стали шарахаться по ночному городу, вернули инструмент в бомбоубежище и переночевали там же.

Не знаю, когда уснул Вацлав и спал ли вообще – он сидел у стены и держал в руках сумку с детскими вещами. Потом достал из неё завернутые в ситцевый платочек документы. Вытащил сначала фотографию, на ней – счастливые молодожены, потом похоронку.

Не стал лезть к нему с разговорами, растянулся на старом тюфяке, сунул под голову шапку и заснул. Снилась колыбельная Вацлава, только «Святой Николай» в моем сне был удивительно похож на Льва Захаровича Мехлиса. Он бы ехал на коне, конь ржал, а Мехлис размахивал дубиной. Там же во сне удивился: почему дубина? Уместнее была бы сабля.

Вот уж действительно, сон в руку! Утром, едва вошли в штаб, как услышали ржание – оглушительное и очень правдоподобное. Переглянулись с Капустой.

– Вацек, мне кажется, что это наш «конь»? – я нахмурился.

– Отнюдь, – ответил Вацлав.

Я побежал вперед и даже не удивился, увидев Вову.

Он, очень правдоподобно изображая ездовую лошадь, катал на спине старшего мальчонку. Младший сидел на столе, мусолил пряник, пытаясь накормить им красноармейца.

– Кушнер здесь? – спросил дежурного.

– В кабинете, – он кивнул на дверь приемной.

В кабинет нас не пустили, хотя через дверь было слышно, что Иосиф Самуилович там: крик Мехлиса иногда перемежался с быстрым говорком дяди Ёси.

– Зачем Сталину написал⁈ Ёся, он меня жидом пархатым назвал! – бушевал в кабинете Мехлис.

– А кто ты есть? Жид пархатый и есть. И я жид, – отвечал ему абсолютно невозмутимым голосом Иосиф Самуилович. – Таки если глубоко копать, все люди от Адама произошли.

– Люди от обезьяны произошли! – рявкнул Мехлис.

– Ну таки да, некоторым не повезло, – ответ слышали все в приемной, я видел, как посетители прячут улыбки.

Я понял, о ком они говорят. Что‑то читал об этом в той своей прошлой жизни. Мехлис собирается снимать Толбухина с должности начальника штаба. Наверное, уже отправил Сталину жалобу на него. Или скоро отправит?

Толбухин Федор Иванович – один из немногих военачальников, кто обладает волей к победе, решительностью и знаниями. В Керчи подставят под удар столько людей, что потом, в советское время, будут «скромно замалчивать», не говорить о чудовищной некомпетентности, следствием которой стала гибель сотен тысяч красноармейцев.