Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ), стр. 71

– Даже малейшего представления не имею, что могло произойти, – так же тихо ответил ему и толкнул дверь в кабинет.

За столом сидели двое в форме без знаков различия.

– Николай Шестаков? – увидев меня, тот, что постарше встал, подошел вплотную.

Второй, будто спохватившись, тоже вскочил на ноги, опрокинув при этом стул. Первый посмотрел на него так, будто прямо сейчас был готов влепить ему выговор.

– Пройдемте, – он направился к двери, не сомневаясь, что я беспрекословно последую за ним.

– А в чем дело? – я не двинулся с места. – Я должен доложить своему руководству. Товарищ Корзунов знает о вашем визите?

Тот, что помоложе, резкий и хамоватый, осклабился:

– А вы сейчас с нами пройдете, а там, глядишь, и вашего Корзунова подвезут.

– Много на себя берешь, – одернул младшего старший. – Приказано сопроводить вас в Четвертый отдел НКВД.

И он толкнул дверь. Я заметил, что комендант едва успел отскочить. Подслушивал? Если да, то Иосиф Самуилович будет информирован тут же, по прибытии.

Глава 10

Но на Лубянку, как я ожидал, меня не повезли. Машина НКВДшников становилась у самого обычного, четырехэтажного дома на Садово‑Кудринской улице.

Мы поднялись на третий этаж. Квартира самая обычная, обстановка самая простая – диван, два кресла, журнальный столик, сервант, шифоньер. Один из сопровождающих сразу прошел на кухню, со словами:

– Ну что, чайку поставим, вы там располагайтесь.

Ну я и «расположился» – плюхнулся в кресло, не дожидаясь приглашения.

– А ты нагловат, как я посмотрю, – прокомментировал старший НКВДшник, устраиваясь в кресле напротив. – Не боишься?

– А чего бояться? Все люди – браться, – ответил я.

Он рассмеялся и, резко оборвав смех, посмотрел на меня таким взглядом, что будь я действительно восемнадцатилетним парнем, то почувствовал бы себя сейчас микробом под микроскопом. Не, так‑то я его понимаю, сидит рядом зеленый парнишка, внешность – лошок‑лошком, с таким и разговор‑то нормально не построишь. Все равно что с нашим Вовой серьезные темы обсуждать.

– И? – помог ему начать разговор.

– Ладно, сразу к делу, – он закинул ногу на ногу, достал из кармана портсигар, закурил. – Вы, как я понимаю, не курите? Предлагать не надо?

– Правильно понимаете, не курю, – ответил ему. – Но, все‑таки, мне бы хотелось знать причину задержания?

– Да какого задержания? – снова рассмеялся НКВДшник. – Просто хотим побеседовать с известным артистом. А вы знаете, я ведь поклонник вашего таланта, – сказал он и я вдруг вспомнил, где я его видел – это он на моих первых выступлениях стоял с блокнотом в «зрительном зале».

– И? – я поднял брови.

– Как у вас все это непринужденно получается, – продолжил он, хотя как я видел, моя реакция его сбивала с толка. – Вы ведь в таких местах побывали, куда, например, та же Русланова или тот же Утесов не поедут.

– Здесь вопросы не ко мне. Куда Родина послала, там и поем, – я усмехнулся. – Вы бы, товарищ, говорили прямо: что вам от меня надо?

– Прямо? Да так‑то по большому счету ничего. Работаете себе – и работайте. Просто некоторые вопросы возникают, и надо бы нам их прояснить. Вот, например, перед партизанами вы выступили.

– И? – не дал ему сделать паузу.

– И хорошо выступили! Особенно вот эта песня про партизанскую бороду – вообще отлично! Но вот товарищ Батя… Никифор Коляда… Не могли бы рассказать, о чем вы с ним беседовали? – он буквально впился в меня взглядом, ожидая ответа.

Я прищурился, снял очки, протер их платком, и только потом ответил – правильно:

– О победе над фашизмом беседовали. Он усмехнулся:

– Подкованный? Думаешь, самый хитрый или самый умный?

– Я ничего не думаю. Просто потому, что не знаю, что думать. Но если вы предприняли какие‑то движения для моего задержания… – начал я, но он снова перебил:

– Да какое задержание? Что вы, молодой человек? Просто беседа.

Вошел второй, с чайником и чашками. Поставил их на журнальный столик и сообщил важно:

– Я за сахаром!

Я вздохнул – после поездки хотелось в душ, и растянуться на кровати, а не это вот все.

– Ладно, вопрос один, – он затушил сигарету в пепельнице, буквально раздавив окурок. – Почему ваш артист был доставлен в Москву самолетом санитарной авиации?

– Потому что он заболел. У Льва Зайцева серьезные проблемы с сердцем, – ответил ему.

– И с алкоголем, так понимаю? – попытался подловить меня второй, он вернулся в комнату с сахарницей в руках.

Я вздохнул и просто рассказал им, что случилось. О том, что Лева себя плохо чувствовал, насморк, температура, и что он схватил со стола стакан, в котором была налита самогонка для компресса, который собрались сделать нашей певице. И как потом делали ему промывание желудка. И как он впал в бессознательное состояние.

– И что теперь, из‑за этого сажать? – закончил рассказ вопросом.

– Дачто вы, что вы⁈ – взмахнул руками НКВДшник. – Кто же посадит человека, с которым разговаривал сам Иосиф Виссарионович?

– Ребята, – я посмотрел на старшего товарища, потом на младшего, – я устал как собака. У нас была недельная поездка на самую передовую. Мы нарвались на немцев, мы вытаскивали автобус из кювета, мы пели и плясали. А сейчас мне тупо хочется спать – на нормальной кровати, вытянув ноги, а не на автобусном сиденье, согнувшись крендельком. Давайте заканчивайте и отпускайте. Или сажайте – там нары есть, тоже поспать можно.

Старший рассмеялся.

– Конкретный молодой человек! – сказал он, вставая. – Поехали, отвезем вас в общежитие. А про нары – не накаркайте, примета плохая, – и он бросил на меня многозначительный взгляд.

– По поводу пьяного в самолете все‑таки надо будет написать объяснительную, – добавил младший. – Но это уже со своим начальством…

– А нам чисто по‑человечески будете рассказывать, что видели, что слышали, что поняли, – это сказал старший, вроде мимоходом, вроде ни о чем, вроде по‑дружески.

– То есть все‑таки вербовка? – уточнил я.

– С вами невозможно говорить, Николай. Кстати, а почему вы с таким характером еще не у нас? – старший встал у входной двери и посмотрел на меня в упор.

– Петь люблю больше, чем стучать, – ответил ему почти грубо.

Он расхохотался – в голос.

– Вот давно не было таких ершистых! Мы с вами точно сработаемся! – он толкнул дверь.

Уже в машине спросил меня:

– И все‑таки, как вам показался Коляда? На него очень много жалоб по партийной линии.

– Нормальный мужик, – ответил я. – Воюет, срамных анекдотов про партию не рассказывает.

– Николай, вы невыносимы, – вздохнул старший НКВДшник.

В общежитии я прошел мимо Егорыча, просто кивнув ему – мол, все в порядке. Поднялся на свой этаж, и сразу в душ. Вода была едва теплой, но я с наслаждением стоял под прохладными струями. Потом тер тело мочалкой, будто старался избавиться от липкого разговора с товарищами из НКВД, смыть его с себя.

Вернувшись в комнату, просто рухнул на кровать и вырубился. Проснулся под бормотанье дяди Ёси. Он разговаривал с Зинаидой Ованесовной. Та отвечала жестами, говорить еще не могла. Берегла связки.

– КакЗайцев? – сказал я, громче, чем хотел.

– Ой‑вэй! – подпрыгнул от неожиданности Иосиф Самуилович. – Таки у тебя есть шанс сделать старого еврея немного заикой! А Зайцев пришел в себя. У него простуда. Ну и сердце подлечат. Таки на месяц бы по доброму и на курорт. Но обещают через неделю выписать. Так что на курорт поедем вместе.

– Про курорт можно подробнее? – я потянулся, зевнул и, закрыв глаза представил пальмы, белый песочек и теплое солнышко.

– В Крымедем, – как‑то буднично, по‑бытовому, сообщил дядя Ёся. – С Мехлисом. Помощник Льва Захаровича звонил, пока ты спал. Я уж будить тебя не стал, просто принял к сведению. А с Левой я завтра встречусь, поговорю. Если у него время будет. Лева – он бешеный человек. Так‑то не злой, но яростный, и чужое мнение ни в грош не ставит. От этого и все его беды, – Иосиф Самуилович вздохнул.