Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ), стр. 65
Я подхватил:
– Скоро, скоро снег растает, с гор покатится вода. Крепко бьются наши братья, занимают города!
Кто‑то из бойцов свистел, очень виртуозно. Зинаида, расправив шаль, как в русском танце с косынками, пошла по кругу. Совсем как обычная русская баба где‑нибудь в деревне, она покрикивала вместо припева:
– И‑ух, ух, ух!
К ней подскочил повар, все так же в халате поверх полушубка, и пустился вприсядку. Вова тоже не смог усидеть на месте, он колотил своими огромными ступнями, утаптывая снег. Хотя чечетку на снегу не слышно, но все равно получалось у него очень зажигательно!
– У реки растет береза, зеленеют завитки. У фашистов зубы долги, только лапы коротки! – боец, спевший эту частушку, присел на корточки, сложил руки на груди и, выкидывая коленца, гуськом пошел по кругу.
– Из колодца вода льется – настоящий леденец. Красна Армия дерется, скоро Гитлеру конец! – спел лева Зайцев, а Капуста тут же продолжил:
– Скоро Гитлеру могила, скоро Гитлеру капут, а советские машины по Берлину побегут…
– Товарищи, ну еще одну песню! – кричали нам, после того, как смолкли частушки.
– Ребята, да когда еще нам споют так душевно? – крикнул еще кто‑то.
Я посмотрел вверх. Темнело, все устали. Но отказывать людям не стал, подозвал к себе Зайцева и тихо сказал:
– Давай последнюю, что репетировали в консерватории.
Он ухмыльнулся, достал из кармана кусок ткани и подвязал его, как косынку, кокетливо расправив концы под подбородком.
– Что ты веселишься, милый мой дедочек? – запел он, мастерски пародируя старушечий голос. – Что ты веселишься, лысый голубочек?
– А сто граммов водка, а сто граммов, Любка! А сто граммов ты моя, сизая голубка! – под хохот публики густо спел Вацлав.
– Ты куда собрался, милый мой дедочек? Ты куда собрался, сизый голубочек? – уморительно гримасничая, спел пухлый Лева.
– Да на фронт я, бабка, да на фронт я, Любка! Воевать с врагом пойду, сизая голубка! – ответил «бабке» серьезный, даже торжественный «дедочек».
– Если вдруг погибнешь, милый мой дедочек? Если вдруг погибнешь, сизый голубочек?..
Они пели песню, которую я немного переделал. Еще один вариант, интересно, какой по счету: десятый, двадцатый?.. В семидесятые годы эта песня была очень популярна, и пели её, что называется, кто во что горазд. Каждый придумывал свой текст, вкладывал свой смысл. Помнится, были варианты с профкомом, санаторием и ледорубом…
Слушал наших куплетистов и мне вспоминались совсем другие слова и совершенно другие люди рядом…
Наро‑Фоминск, тот, послевоенный, восстановленный, и мы в гостях у родителей Валентины. Отмечали день рождения тещи. За длинным столом, во дворе, собралась вся родня. Народу много – тетки, дядьки, сестры с братьями – двоюродные, троюродные – да все! Тогда было принято знать «род», уважать родню и любить. И ведь действительно мы были родными – это впитывалось с молоком матери. Соседи тут же – как без них?
Тут же бегали ребятишки, визжа и смеясь. Как это было принято, после тостов и поздравлений, после пельменей, холодца, селедки под шубой и оливье, начались песни. Эта была любимой песней тещи, и они с тестем пели ничуть не хуже Зайцева с Капустой. С тем же «драйвом», как стали говорить позже, уже в двухтысячных.
– Что же тогда делать, милый мой дедочек? Что же тогда делать, лысый голубочек? – хитро глядя на мужа, пела теща.
– Спекулируй, бабка, спекулируй, Любка, спекулируй ты моя, сизая голубка! – густым басом отвечал тесть.
– А когда вернешься, милый мой дедочек? А когда вернешься, сизый голубочек? – удержаться и не подпевать было невозможно.
Мы с Валентиной и подпевали.
– Погуляем бабка, погуляем Любка, погуляем ты моя сизая голубка!
Помню, Валюша тогда положила мне голову на плечо, и посмотрела такими глазами, что я не удержался и крепко поцеловал её. Она вырвалась, смутилась и прошипела: «Ты что, люде же смотрят!», а я рассмеялся. Тогда думал, что всю жизнь так будем – вместе, держась за руку…
Парни пели, а я, глядя на них, вдруг вспомнил совсем другие строки: «Валя‑Валентина, что с тобой теперь? Белая палата, крашеная дверь»… Душу скрутило, завязало в тугой узел. Где теперь моя Валя‑Валентина? Что с ней? Здорова ли? Жива ли вообще?..
– Хватит ли нам денег, милый мой дедочек, хватит ли нам денег, сизый голубочек?..
Текст семидесятых был почти пророческим. К девяностым в песне появились куплеты про «делюгу», тюрьму и новых русских.
Все в нашей жизни было, и спекуляция, и торговля на рынке, и поездки за дешевым товаром в Китай. Был и шансон в кабаках – по всей ночи. И денег нам с женой часто не хватало. Все тогда так жили. Но у нас с Валей было то, чего не купишь ни за какие деньги – мы с ней были родными друг другу. Родными душами…
А Зайцев с Капустой под рев и хохот слушателей разошлись не на шутку!
– Ты когда вернешься, милый мой дедочек? Ты когда вернешься, лысый голубочек?..
– В день Победы, бабка, в день Победы, Любка! В день Победы ты моя сизая голубка!
И несколько раз повторили финальные строки песни:
– Кому войну надо? Никому не надо! Кому войну нужно? Никому не нужно!
После концерта нас долго благодарили, обнимали. хлопали по плечам.
– Наконец‑то и к нам артисты приехали!
– А то как сироты тут – ко всем едут, да мимо нас!
Наконец, мы отправились на ночлег – к автобусу.
– Ну вы и дали прикурить! – Михалыч, от которого обычно не дождешься доброго слова, восхищенно смотрел на куплетистов.
– Да что мы‑то? – Зайцев рассмеялся. – Это вон Коля все, его песня!
Я шел позади своей команды, слегка приотстав.
– Подождите пожалуйста! – окликнули меня.
Оглянулся и остановился, поджидая девушку с медицинской сумкой на плече.
– Вы простите, я, наверное, нескромно себя веду? Мне, вы уж поверьте, очень неудобно, неловко даже… Но вы такой талантливый, такой красивый! Давайте познакомимся, вы мне очень понравились! – сестричка, вопреки своим же словам, совершенно не выглядела смущенной, даже больше – она смотрела на меня с неприкрытым вызовом в глазах. – Меня вот Валей зовут. Валентиной, – представилась она.
– Валя? – переспросил я, вздохнув. – Идите спать, Валя, поздно уже.
И прибавил шагу, догоняя своих.
– Я вам писать буду, я вас обязательно найду! – прокричала она мне вслед.
– Ну и зачем поклонницу обидел? – дядя Ёся, похоже, имел глаза на спине.
То, что слух у него острый, известно всем и что язык как помело – тоже.
– И чем тебе девушка не понравилась? Имя у неё хорошее – Валя. Доброе имя, ласковое таки.
– Не та Валя, дядь Ёсь, совсем не та, – ответил ему.
– Ой‑вэй, а сердце нашего командира таки уже зарезервировано? – Иосиф Самуилович понимающе покачал головой, но выводы сделал совершенно неожиданные:
– Тамара – да, просто амазонка! Этакая Брунхильда‑воительница!
Я не стал ничего объяснять, возражать – что тут объяснишь?
Мы подошли к автобусу. Бабушкин первым рванул дверь на себя, но войти не успел – раздался грохот, что‑то упало сверху. Тут же послышался стук. Кто‑то был в автобусе и шарился в наших вещах.
– Ой‑вэй! Мой заварочный чайник! – крикнул Иосиф Самуилович одновременно со звоном разбитой посуды.
Он схватился за сердца, покачнулся, и мне пришлось подхватить его, чтобы он не упал.
– Девятнадцатый век… антиквариат… мейсенский фарфор, – сокрушался он, едва шевеля побелевшими губами.
Бабушкин выхватил пистолет и первым влетел в автобус…
Глава 7
Я осторожно передал Иосифа Самуиловича куплетистам и вслед за Бабушкиным вбежал в автобус. Михалыч с гаечным ключом в руках – за пазухой он его носит, что ли? – открыл дверь со стороны водителя и влез в кабину.
– Никого! – растерянно произнес Степа, окинув взглядом разгром на столе, где были оставлены чашки с чайником, которые теперь грудой осколков валялись на полу автобуса.