Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ), стр. 63

– Ты просто баранку крути, – проворчал Михалыч. – Я спать. Коля, через два часа разбуди, – попросил он меня.

Потом прошел в конец автобуса и, согнав Вову с его «насеста», запрыгнул на верхний ярус кровати. Через минуту салон заполнил храп, больше похожий на рычание крупного хищника.

Следующие два часа мы «развлекали» Вову. Он был любопытен примерно так же, как пятилетний ребенок.

– А почему люди воюют? – задал он вопрос, на который у нас ответа не было.

– Потому что боятся, – нашелся Иосиф Самуилович. – Вот тебя когда бьют, тебе больно?

– Нет, – простодушно ответил Вова. – Я знаю, что такое боль, когда мы тол с пацанами выжигали и бабахнуло – уши сильно больно было. А так я вообще боли не чувствую. Вот, смотрите! – и он, схватив со стола нож, полоснул по краю ладони.

– Сдурел⁈ – заорал я, схватив его руку и сжал края раны. – Вова, ты как барабанить будешь?

Зинаида Ованесовна достала из аптечки бинт, быстро перевязала ему руку.

– Я не подумал про барабаны, – расстроился Вова.

– Думать – это таки очень полезное занятие, – заметил дядя Ёся, но, посмотрев на Вову, вздохнул:

– Только боюсь таки не совсем твоё.

– Вы поспать дадите, когда угомонитесь уже? – донеслось с верхней кровати.

– Ой, дядю Мишу разбудили, – снова расстроился Вова.

– Вова, бери свой маленький барабанчик, и пойдем новую песню выучим? – предложил я. – Только потихоньку.

– Хорошо, я пальцами слушать буду, – кивнул Вова.

Чтобы не мешать Михалычу отдыхать, мы прошли в начало автобуса, к кабине. Песню, которую я предложил, под барабаны было лучше всего исполнять – ритм зажигательный, четкий, исполнение должно быть таким же.

Я приложил руку Вовы к своему горлу и пропел мелодию. Вова, надо отдать ему должное, схватывал ритм на лету.

К нам подсел Капуста, внимательно слушая песню. Бабушкин, стоя у кабины, то и дело отвлекался от дороги и улыбался, бросая взгляды на нас с Вовой.

– Как‑то летом на рассвете заглянул в соседний сад, там смуглянка‑молдаванка собирает виноград. Я бледнею, я краснею захотелось вдруг сказать: «Станем над рекою зорьки летние встречать!», – пел я вполголоса.

Эта песня написана еще в сороковом году композитором Анатолием Новиковым. Он и поэт Яков Шведов подготовили «Смуглянку» для ансамбля песни и пляски Киевского особого военного округа. Посвящена она была герою Гражданской войны Григорию Котовскому. Капуста, оказывается, слышал эту песню и знал слова. Подпевал он с тем же унылым лицом, которое ну никак не сочеталось с зажигательной мелодией.

– Ой‑вэй, Вацек, ты или улыбнись, или усы вверх закрути, – покачал головой дядя Ёся. – Даже если твоя фамилия нечаянно Капуста, это таки не значит, что она обязана быть кислой!

Тут я засмеялся, вспомнив анекдот про трусы и крестик, вот прямо один в один получилось! Но Иосиф Самуилович фыркнул, строго глянул на меня и громко спел припев:

– Раскудрявый клён зелёный, лист резной, я влюблённый и смущённый пред тобой. Клён зелёный, да клён кудрявый, да раскудрявый, резной! – потом посмотрел на Капусту и спросил:

– Разве немножко влюбленный имеет такое выражение лица?

Я с трудом сделал серьезное лицо и пропел дальше:

– А смуглянка‑молдаванка отвечала парню в лад: «Партизанский, молдаванский собираем мы отряд. Нынче рано партизаны дом покинули родной, ждет тебя дорога к партизанам в лес густой»…

К припеву подключилась Зинаида Ованесовна, но прежде сказала:

– За молдаванку на сцене я петь буду.

Последний куплет пели уже вместе, я порадовался, что слова и мелодию все знают, хотя песня не была популярной. Её представят большой публике только в сорок четвертом году, именно тогда она начнет «греметь» на фронтах. Даже позабудется, что посвящена она героям Гражданской войны, из‑за эмоционального настроя она станет не просто востребованной, но и своевременной.

– И смуглянка‑молдаванка по тропинке в лес ушла, в том обиду я увидел, что с собой не позвала. О смуглянке‑молдаванке часто думал по ночам… Вдруг свою смуглянку я в отряде повстречал…

Последний припев мы не спели – автобус вдруг повело влево и Зайцев с трудом затормозил.

– Да раз‑йеть‑ти ж твою медь! – выругался Михалыч, спрыгнув с кровати. – Помощничек, чтоб тебя!

Следующие полчаса меняли колесо. Дальше наше везение закончилось. Два раза попали под обстрел мессершмидтов. Приходилось прятаться в лесу, под деревьями. Михалыч успевал уйти под защиту леса, не задели ни разу. Но потом буквально на себе вытаскивали автобус из снега.

Михалыч посадил за руль Зайцева, а сам, вместе с нами, толкал сзади. Зинаида Ованесовна тоже взялась толкать, но Михалыч прогнал её.

– Совсем сдурела баба! – рыкнул он на нашу оперную приму. – Надорвешься, кто тогда петь будет?

Вова, который сначала толкал автобус с нами, спросил:

– А вам обязательно его толкать?

– Не понял вопроса, – проворчал Михалыч с надрывом.

– А я так могу, – и Вова приподнял автобус сзади – не намного, но хватило, чтобы я просунул доску под колесо.

Дальше пошло легче. Скоро мы уже сидели в салоне, потные, грязные, но довольные. Два раза пропустили колонны – вывозили раненых с фронта. Попадалась раскуроченная техника – как немецкая, так и наша.

По мере приближения к фронту нарастал тяжелый, надсадный гул артиллерии.

– Вот она, война, слышите? – произнес Бабушкин. – Линия фронта не устоялась еще. Мы наступаем, но рвано. Немцы могут выскочить в любой момент. Михалыч, ты сейчас внимательней, тут будет проселочная…

Но закончить фразу он не успел. Михалыч закричал:

– Немцы!

Глава 6

Мы все инстинктивно пригнулись, но выстрелов не последовало. Михалыч все так же гнал по дороге, Бабушкин стоял рядом, только стянул шапку с красной звездой и держал в руке «ТТ».

Я поднял голову и посмотрел в окно. Прямо на дороге, метрах в ста от нас, стоял танк со свастиками на боках. Одна гусеница была разорвана, звенья вывернуты наружу. Возле неё возились два танкиста. Чуть поодаль стояла немецкая передвижная мастерская. Прислонившись к боку танка, тут же стояли несколько автоматчиков в серых шинелях и курили.

Нас спасло то, что автобус, подаренный генералом Коневым, был не просто немецким, а штабным. Автоматчики тут же подобрались, перехватили автоматы. Но выстрелов не последовало. От передвижной мастерской к танку бежал пожилой фельдфебель, на ходу вытирая руки ветошью.

Дальше все было быстро. Куплетисты переглянулись, Зайцев вытащил губную гармошку и заиграл. Капуста, открыв возле своего места форточку, громко запел:

– Aufder Heide blüht ein kleines Blümelein

Und das heißt: Erika,

Heiß von hunderttausend kleinen Bienelein

Wird umschwärmt, Erika.

Denn ihr Herz ist voller Süßigkeit,

Zarter Duft entströmt dem Blütenkleid.

Auf der Heide blüht ein kleines Blümelein

Und das heißt: Erika.

Немцы приветственно замахали руками, кто‑то из них свистнул.

– Гони, Михалыч, – прошептал Бабушкин. – Проскочим похоже.

Песня «Эрика» сама по себе совершенно невинная. Слова простые, смысл – тем более: «Ветка вереска на родине моей, имя ей – Эрика. Пчёлки вьются день‑деньской над ней, ведь она – Эрика. В сердце сладость, на душе светло, всё, что грустно, то давно прошло. На лугу моём цветочек есть, он всегда – Эрика!»…

Я растянул меха и подхватил марш.

Фельдфебель не добежал до нас, остановился и, растерянно разведя руками, смотрел вслед нашему автобусу.

Проскочили?..

– In der Heimat wohnt ein kleines Mägdelein

Und das heißt: Erika.

Dieses Mädel ist mein treues Schätzelein

Und mein Glück, Erika.

Wenn das Heidekraut rot‑lila blüht,

Singe ich zum Gruß ihr dieses Lied.

Auf der Heide blüht ein kleines Blümelein

Und das heißt: Erika.