Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ), стр. 60

– А то что? – Нагибин с вызовом посмотрел на меня. – Побьешь? Я тебя предупреждаю, я имею первый разряд по боксу! Я был призером юношеского чемпионата Москвы! Могу и изувечить!

Я вздохнул: молодость не всегда глупость, но, кажется, не в этом случае.

– Даже руки об тебя марать не буду. Мы просто забудем тебя в поле, где‑нибудь в самой близости от линии фронта, – его лицо, пока я это говорил, перекосила гримаса страха.

– Вы не посмеете! – выдавил он.

– Хочешь проверить? – я усмехнулся. – Не советую.

– Вы мерзкие, низкие люди! – срываясь на визг, крикнул Нагибин.

В это время выглянул Вова, покачивая на весу пудовую гирю и улыбнувшись Нагибину, добродушно предложил:

– Давай позанимаемся? – он качнул рукой, пока не выпуская гирю, и воскликнул:

– Лови!

Юрий Нагибин отшатнулся, оступился и съехал на спине по ступеням. Я немного подождал – вдруг помощь нужна будет? – но нет, он встал, нервно передернул плечами и побежал вниз по второму пролету.

– Вы меня еще вспомните! – крикнул он уже снизу. – Я вас уничтожу, вы у меня землю будете жрать, и умолять, чтобы я вас простил! Быдло, какое вы все быдло! Несчастные фигляры!

Тут же раздался звук удара, сдавленный стон и стук дверей. Я еще немного постоял на площадке и услышал ворчание коменданта.

– Боксер он, как же. Быдло – это не тот, у кого образование или воспитание подкачало, – ворчал Василий Егорович. – Быдло, это тот, кто людей за людей не считает…

Я был полностью согласен с ним.

– А ты чего сидишь тут? – комендант сразу же переключился на дежурного. – У тебя тут, на твоих глазах, ведро опрокинули, а ты что?

– А я что? Я полы мою, – пробубнил дежурный.

Не стал дослушивать их перепалку, вернулся к нашим гостям. Вечер провели за дружескими разговорами, поужинали все вместе, познакомились с новичками поближе. Время пролетело незаметно.

Вацлав Капуста оказался по национальности белорусом, хотя я сначала подумал, что поляк.

– Мать у меня полька, а отец полещук. И сам я с Полесья родом, из Пинска – рассказывал Капуста, как‑то спокойно, неторопливо подъедая картофельное рагу. – Но учился в Москве, тут и остался. А петь вот с ним начал, Лева меня просто затащил на эстраду, как заправский буксир.

«Буксир» хохотнул.

– А что было делать, если я ни с кем больше спеться не смог? Вот кто ко мне в дуэт не пойдет, так либо скандалом заканчивается, либо дракой, либо заявлением в милицию, – толстяк принял тарелку от Зинаиды Ованесовны и тут же попросил:

– Много наложили, мне бы половину от этого. Вы не смотрите, что я толстый, я всегда такой. Врачи говорят, что‑то с сердцем, из‑за этого вес не пропадает.

Капуста тем временем с восхитительной рассеянностью умял еще порцию.

Я усмехнулся и спросил белоруса:

– А с Зайцевым ты не дрался?

– Куда уж капусте против зайца выступать? – он уныло вздохнул.

– Чтобы наш Вацек озверел и начал убивать, ему надо увидеть, как горит «хата батьков» – и это как минимум. Ничто другое его не сможет вывести из спокойствия. И поверьте, все остальное в этой жизни не стоит того, чтобы он даже заметил, не то что бы отреагировал, – хохотнул Лева. – Вот он сейчас сметелил две порции, и не заметил этого. Да ладно бы он сам не заметил, его организм тоже как‑то странно забывчив – ни грамма жира не прибавится!

Расстались незадолго до начала комендантского часа, довольные друг другом. Куплетисты жили где‑то недалеко от нашего общежития. Лева Зайцев был прописан в большой квартире, доставшейся от умершего три года назад отца‑профессора. Жил с мамой и бабушкой, а Капуста поселился у них в свободной комнате – на правах постоянного гостя, который как‑то незаметно стал членом семьи.

На следующий день встретились в консерватории. Спели хором «Богатырскую нашу силу», причем дядя Ёся взял на себя обязанности регента. Новую песню отрепетировали особенно тщательно. Петь её перед бойцами будут куплетисты – это помимо их собственных частушек и куплетов. Но подпевать надо ухарски и хором.

– Тут свист нужен в припеве, – заметил я. – Но у меня получится плохо, по‑дворовому. Максимум, на что способен – остановить свистом кого‑то из знакомых.

Капуста сложил пальцы кольцом, сунул под усы и выдал заливистую, почти соловьиную трель.

– Любую птицу передразнить могу, – сообщил он.

Второй раз припев песни уже репетировали со свистом. Репетиция прошла отлично, и я порадовался: не ошибся, парни прекрасно вписались в наш маленький коллектив. Посмотрим, как они покажут себя в поездке.

После концерта Иосиф Самуилович сослался на «таки неотложные дела» и убежал куда‑то. Михалыч подвез Зинаиду Ованесовну до общежития.

– Вова, иди домой, – ласково попросил он нашего барабанщика. – Поможешь Зинаиде обед готовить, – и повернулся к нам:

– А мы с вами, ребята, на стрельбище, – сказал он нам с парнями.

Стрельбище было устроено неподалеку от Москвы. Огневые позиции для стрельбы стоя, лежа, все оборудованы с умом. На вышке наблюдатель с биноклем. Командовал этим полигоном пожилой старшина. Он сразу подошел к Михалычу и поприветствовал его, как давнего знакомого.

– Наконец‑то до меня добрался! Я уж думал, совсем родню позабыл? – попенял ему старшина.

– Да ладно тебе, Гриша, сейчас не до семейных посиделок, – ответил ему Михалыч и повернулся ко мне:

– Николай, идите с парнями, разгрузите оружейный отсек.

Мы вернулись в автобус и я, откинув лежанку нижней кровати, показал им наш арсенал. У Капусты сразу загорелись глаза.

– Ого‑го, вот это хорошее дело! – сказал он, бережно взяв в руки «Шмайсер» и снял с предохранителя.

– А ну не здесь, – раздался голос Михалыча, который в этот момент заглянул в салон автобуса.

Следующие три часа мы стреляли – стоя, лежа, на бегу. Михалыч гонял нас, как новобранцев в армии. Я несколько раз мысленно поблагодарил судьбу за то, что мышечная память настоящего Коли Шестакова не подвела.

После окончания стрельб «инструктор» построил нас в шеренгу и объявил:

– По итогам стрельб что могу сказать. Молодцы. Капуста – пять с плюсом, все в яблочко, ни одна пуля не ушла не то что в молоко, в девятку даже. Где так стрелять научился?

– Да с дедом с малолетства на охоту ходил. Белке в глаз бью, – ответил Вацек. – Потом спортивной стрельбой занимался.

– Так, а почему ты не на фронте⁈ – удивлению Михалыча не было предела. – С такими‑то талантами тебе цены бы не было, хоть снайпером, хоть в диверсанты!

Капуста ничего не ответил, просто потупил взгляд.

– А ну скидывай валенок, – прикрикнул на него Зайцев.

Вацлав отрицательно мотнул головой.

– Да скидывай, кому говорю! – закричал Лева и, нагнувшись, подставил напарнику плечо.

Капуста уперся рукой, приподнял правую ступню, Зайцев стащил с его ноги валенок. Потом дернул вверх штанину и мы увидели хорошо сделанный протез.

– Вопрос снят, – смутился Михалыч.

– Вторая нога такая же, – сообщил Лева, помогая другу обуться.

– Я несколько раз писал заявление в военкомат, – печально ответил Капуста. – Комиссия не пропускает. Забраковывает каждый раз. Как увидят трость, сразу без разговоров отправляют назад. Я трость не взял вчера, думал. Тоже увидите, что я инвалид, и тоже не примете в агитбригаду… А у Левы сердце, сегодняшний бег по стрельбищу у него сожрет лет пять жизни, – сообщил он с то же грустью.

Лева сердито глянул на Капусту, но дышал он после стрельбищ с большим трудом. Видимо, ему действительно было очень плохо, потому что, плюнув на гонор, достал из кармана склянку, вытряхнул на ладонь большую таблетку и тут же сунул её под язык.

Н‑да, на всю нашу агитбригаду один здоровый человек – Михалыч. Слепой аккордеонист, глухой барабанщик, певица с гипертонией, а теперь вот куплетисты – один безногий, инвалид по сути, а второй сердечник, подозреваю, что тоже с инвалидностью.

Я не стал ничего говорить, просто молча пожал каждому руки: сухую, костлявую ладонь Капусты, и пухлую, как игольная подушка, ладонь Зайцева.