Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ), стр. 21
— Я уж переживал, что на Лубянке задержат надолго. Иосиф, ты волшебник, как тебе удалось парня вытащить?
— Обращайся, — буркнул Иосиф Самуилович. — Если тебя на Лубянку повезут.
— Тьфу на тебя, — выругался комендант.
— Все, Василий, мы спать, — махнул коменданту настройщик и пошел по лестнице.
Я впервые заметил, как он тяжело переставляет ноги на ступенях и постанывает, разгибая колени. Но когда поднялись на второй этаж, он вдруг едва не подпрыгнул, хлопнул себя по лбу ладонью и воскликнул:
— Ой-вэй! Сухари!
И понесся на кухню.
Я следом за ним. Но все было под контролем. Зинаида Ованесовна помешивала на противне хлеб, порезанный маленькими кубиками, ожидая, пока подсушится. А Зоя, сидя за столом, дошивала мешочек. Перед ней лежали еще четыре-пять уже готовых.
— Нам Василий Егорович старые простыни отдал, — сообщила она, увидев нас. — Шьем вот. Мы все равно уснуть не могли.
— Все пересушили, можно ссыпать в мешки и убирать, — спокойно, будто и не было моего ареста, и всей этой суеты с проверяющими, сообщила оперная дива. — Булку свежего оставила на завтра. Закваску подмолодила. Завтра надо еще будет печь, — она посмотрела на меня, — если у тебя, Коленька, очередной экскурсии на Лубянку не запланировано.
— Да ладно вам, Зинаида Ованесовна, подначивать, — я сел на стул, взял один льняной мешочек и начал аккуратно складывать коричневые сухарики в него. — Я же сам не напрашивался.
Закончили с сухарями скоро, уже через час. Когда вошли в свою комнату, часы показывали два. Наш Вова все так же безмятежно спал, просунув ноги в шерстяных носках сквозь прутья кроватной спинки.
Утро началось почти обычно, если бы не одно «Но»: Вова нашел оркестровые тарелки…
Я подскочил от звона, дребезга и грохота — Иосиф Самуилович первым свалился со своей кровати, запутавшись в одеяле.
— Вова! — колоратурное сопрано Зинаиды Ованесовны вдруг превратилось в контральто, опустившись до «фа» второй октавы.
А Вова, счастливый до невозможности, вдруг расплылся в улыбке и пробасил:
— Спасибо! Это такой подарок! Как от деда Мороза!
— Таки дед Мороз сейчас сожалеет, — Иосиф Самуилович глянул на меня сердито, — таки он признает, что погорячился.
Я вздохнул.
— Не, ну а что? Будильника же у нас все равно не было. А теперь есть.
— Теперь у нас есть не будильник, а наша тетя Циля с Привоза. Она когда ругалась, пожарная бригада выезжала, думали, горит где. Теперь так мы будем жить, как будто у тети Цили на Привозе кошелек украли — звук она издает очень похожий, только громче, — и он, вздохнув, пошел умываться.
А Вова сидел такой счастливый, так ласково гладил медные музыкальные тарелки, что у меня просто рука не поднялась отобрать их.
— Вова, пока оставь инструмент, — попросил его. — Потом я научу тебя на нем играть, договорились?
— Ага! — согласился Вова. — А сейчас что?
— А сейчас мы завтракаем. Хлеб, чай. И потом на Белорусский вокзал, — напомнил ему.
— И я буду бить чечетку? — Вова разулыбался.
— Обязательно, Вова, будешь, — ответил ему как можно добрее.
Хотя, после такого подъема уж точно бодрым себя не чувствовал, а добрым — тем более. Хотелось дать этому паршивцу подзатыльник за такой бешеный подъем. Хотя… меня никто не толкал под руку взять эти оркестровые тарелки из кладовки Егорыча. Лежали они себе там спокойно, ржавели, не мешали ни кому…
На Белорусском вокзале отыграли концерт.Сегодня вокруг нас не было толпы. Река солдат и ополченцев текла мимо, мы создавали фон своими песнями. Отметил, что стало больше организованности, что нет толкучки у вагонов. Москва приходит в себя. В этот раз большая нагрузка в концерте пала на духовой оркестр. Вова, поскольку у него на этом концерте его монолога не было, остался с комендантом, выполняя обещание Иосифа Самуиловича. Он, впрочем, даже не возражал. Ему главное было, быть с кем-то. Одиночество, как я заметил уже, наш Вова не переносил вовсе. Порой казалось, что отсутствие звуков он компенсирует движущимися картинками перед глазами.
Отыграв концерт, мы уже собрались идти к нашему грузовику, когда вдруг из толпы возник Корзунов.
— Николай, быстро за мной. Нас ждут!
— Таки я тоже быстро за вами, — тут же влез Иосиф Самуилович. — Я совсем не зря сделал голову нашему Лёве. Это вы сейчас с ним же едете разговаривать?
Взгляд, которым старший политрук одарил нашего дядю Ёсю, не описать словами! Наверное после такого взгляда каменели жертвы Медузы Горгоны, но с нашего Иосифа Самуиловича — как с гуся вода.
— Так это вы мне такое «бодрое» утро помогли организовать? — рыкнул, было, старший политрук, но Иосиф Самуилович ответил философски:
— Таки, а что делать, если вопросы надо решать не отходя от кассы? Нас проверяют какие-то проверяющие, нашего командира везут в комендатуру и там допрашивают, словно он шпиён, нам ставят палки в колеса нашего еще не поехавшего коллектива. И что вы предлагаете сделать бедному Ёсе? Пустить все на самотек как тот камень доброго мальчика Сизифа, которого все бросили и смотрели потом с Олимпа, как он за своим камешком вниз скатывается?
Здесь Корзунов вытянул руку с растопыренными пальцами так, будто хотел схватить старенького еврея за шею, пошевелил пальцами, потом сжал их в кулак, потом убрал кулак в карман шинели. Потом с большим трудом, почти спокойно произнес:
— Пошли. Нас ждут у Мехлиса.
Глава 11
«У Мехлиса» нас ждали в ГПУ…
До улицы Фрунзе доехали не так быстро, хотя от Белорусского вокзала ехать примерно минут тридцать. Нас несколько раз останавливали для проверки документов, несколько раз мы пропускали воинские колонны.
Главное политуправление находилось в здании Генштаба. Было видно, что за безопасность отвечают очень серьезно. Корзунов показывал документы, их читали очень внимательно, сверяли фотографию с лицом.
— А эти товарищи? — спрашивали несколько раз.
— А эти товарищи со мной, — отвечал Корзунов, каждый раз во время ответа зло зыркая на Иосифа Самуиловича, который наотрез отказался остаться с ансамблем.
Когда поднялись в приемную, нас уже ждал капитан — тот самый, что присутствовал на наших выступлениях с блокнотиком.
— Льва Захаровича нет, подождите, подойдет буквально с минуты на минуту, — сообщил он, показав рукой на длинный ряд стульев.
Мы расселись.
— Ваши песни — это просто что-то невероятное! — сказал он. — Я доложил, что репертуар нестандартный, но тематический и патриотический. Что ваш эксперимент, товарищ Корзунов, увенчался успехом. Признаться, я не ожидал, что такой маленький коллектив будет иметь такой успех!
— Спасибо. Сам озадачен, — ответил Корзунов, снова зло глянув на дядю Ёсю.
— Таки, а что удивляться? — не удержался от комментария старый еврей. — Талант всегда найдет себе дорогу.
Распахнулась дверь приемной и в нее буквально влетел Мехлис — высокий, с характерными еврейскими чертами лица и густой черной шевелюрой вьющихся волос. Я даже не удивился — этот вполне мог кушать биточки из тюлечки вместе с нашим дядей Ёсей у какой-нибудь тети Софы или тети Хаи в Одессе.
— Ёся! Ну таки как если надо кому-то сделать нервы, так тут обязательно твоя морда! — рявкнул он и коротко бросил:
— В кабинет!
В кабинете Мехлиса было все точно так, как в любом кабинете любого военного руководителя: портреты Ленина и Сталина на стене, стол буквой «Т», графины с водой и стаканы на столе, стулья — жесткие.
Мы уселись с одной стороны стола — с дядей Ёсей. Корзунов занял место напротив. Рядом с ним устроился капитан с блокнотом — я не знал его фамилии, называл так, по-простому. Мехлис прошел к главному столу и плюхнулся на свое место.
— Так. Времени очень мало, буквально три, максимум пять минут. Докладывайте, кто вам мешает и что нужно сделать, чтобы мешать стало себе дороже? — сразу перешел к сути вопроса Лев Захарович.
Корзунов открыл папку и начал доклад: