Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ), стр. 103

– Дальше не продолжайте, этого достаточно для хорошего комплимента, – царственно оборвала его пение Зинаида Ованесовна.

Концерт здесь давали не только мы. Подготовили самодеятельные номера, чтобы поздравить женщин. И я очень удивился, когда небольшой хор с высоким солистом в центре исполнили нашу «Марусю». Вон как быстро разносятся песни по фронту! После исполнили «Катюшу», тем же составом. Следующей на сцену вышла Зинаида Ованесовна и от своего имени поздравила женщин:

– Дорогие девушки, женщины, в это праздник, наш с вами светлый весенний день, я поздравляю вас и хочу спеть песню о самой главной женщине в жизни каждого человека – о маме, – и она слегка кивнула мне.

Я заиграл, Зинаида Ованесовна запела – сильно, проникновенно:

– Давно ли песни ты мне пела, над колыбельной наклонясь, но время птицей пролетело и в детство нить оборвалась. Поговори со мною мама, о чем‑нибудь поговори, до звездной полночи до самой. Мне снова детство подари…

Она пела, а я смотрел в зал, наблюдая, как светлеют лица, как кто‑то тайком утирает слезу, а кто‑то улыбается. Генерал Петров сидел в первом ряду и не сводил восторженного взгляда с Зинаиды Ованесовны. А она пела, и её голос проникал в сердца, заполнял не только пространство зала, но и души людей.

– Довольна я своей судьбою, того, что пройдено, не жаль, но как мне хочется порою вернуть безоблачную даль. Поговори со мною, мама, о чем‑нибудь поговори, зо звездной полночи до самой. Мне снова детство подари…

Песня и меня не оставила равнодушным. Одно дело потихоньку репетировать в самолете, и совсем другое – слушать, как Зинаида поет в полную силу своего великолепного контральто. Эту песню в моей той жизни, которая теперь кажется сном, исполняла Валентина Толкунова. Хорошо пела, душевно, но на мой взгляд, Зинаида Ованесовна пела лучше, душевнее.

– Минуты сказочные эти навек оставлю в сердце я. Дороже всех наград на свете мне песня тихая твоя. Поговори со мною мама, о чем‑нибудь поговори, до звездной полночи до самой. Мне снова детство подари…

Она закончила песню, я перестал играть. Впервые нам подарили цветы, мне букетик первоцветов, а Зинаиде – охапку мимозы.

Следующим вышел Иосиф Самуилович.

– Друзья, большая часть Приморской армии – одесситы! И я спою в честь этого песню про Одессу!

И он спел «Жемчужину у моря». Потом на бис исполнил «шаланды полные кефали».

– А что все про Одессу! – раздался громкий девичий голос, кстати, хорошо поставленный, яркий, эмоциональный.

Генерал Петров оглянулся и тоже крикнул:

– Зиба! Ты что кричишь оттуда, с задворок зала? Выходи на сцену, ты станцуешь, тебе песню споют!

Зрители сзади задвигались, пропуская высокую, стройную брюнетку. Она была очень красива, той уникальной восточной красотой, когда каждая по‑отдельности черта лица вроде бы самая обычная, а вместе они складываются в такой гармоничный образ, что хочется смотреть и смотреть.

Она тоже была в платье, но не таком, как у остальных. Её платье было явно из личных запасов, с характерным желто‑красно‑зелено‑черным рисунком. Я даже вспомнил. Как называется эта ткань: хан‑атлас! Как‑то, еще в советское время, ездили с Валентиной в Ташкент – по путевке. И там она купила себе отрез такой ткани. Сшила платье и щеголяла в нем, на зависть всем соседкам. Но платье на тонкой фигурке Зибы был не мешковатым, как носили узбекские женщины, а вполне светского фасона – приталенное, с широким пышным подолом.

Она вышла к нам и представилась:

– Я Зиба Ганиева. Моя мать с Узбекистана, а отец из Азербайджана. Вот вы про Одессу здесь пели, а про другие народы Советского Союза? Про другие города? Спойте про Ташкент! – потребовала она и топнула ножкой.

Я глянул и окончательно обалдел: на её ногах красовались маленькие сапожки из мягкой кожи, украшенные по голенищу вышивкой. Ножка у Зибы была размера тридцать пятого – не больше.

Я улыбнулся – огонь‑девчонка!

– Да разве можно не петь песни про Ташкент? – воскликнул я и запел:

– Есть на Востоке добрый город, в кольце садов, в кольце огней. Он по‑особенному дорог бескрайней Родине моей, – дальше мелодия взлетала вверх, и так же взлетали вверх тонкие руки Зибы.

Девушка танцевала и мне казалось, что у неё нет костей – настолько плавными, по‑змеиному гибкими, были её движения.

– Он весело и чернооко глядит со смуглого чела. Сияй Ташкент, звезда Востока, столица дружбы и тепла! Сияй Ташкент… – я пел, смотрел на пластичный вихрь танца, на яркую танцовщицу, похожую на экзотическую птицу и думал: а ведь для нас – тех, кто жил в шестидесятые‑семидесятые‑восьмидесятые – песня всегда была радостью, праздником.

Следующий куплет спел более бравурно, более торжественно:

– Когда война опустошала и разрушала города, его земля теплом дышала, звала, звала друзей сюда. Чье сердце было одиноко, к тому надежда здесь пришла, сияй Ташкент – звезда Востока – столица мира и добра!

Я пел и параллельно думал о семье Шамахмудовых из Ташкента, усыновивших в войну пятнадцать осиротевших русских детей. Потом вспомнилась другая фамилия, из когда‑то, уже после перестройки, попавшейся на глаза статьи под названием «Наша узбекская мама» – на фото старенькая узбечка в окружении своих русских детей, уже взрослых, вставших на ноги. Тоже пятнадцать, в городе Катта‑Кургане. И это не единичные случаи, детей усыновляли по всем республикам, до куда не докатилась война. Люди подставляли плечо, показывали такие высоты духа, взаимовыручки, да что там – простой человеческой доброты. И не делились ни по национальности, ни по территориальным признакам, и не было этого: «свой‑чужой». Куда все это пропало в той моей жизни, которую иногда просто больно вспоминать?..

– Сияй Ташкент… – пел я и думал: рефлексирую?

Нет, не рефлексирую – ностальгирую! Не по дешевой колбасе, не по мороженому за двадцать или сколько там копеек, не по квартирам и гарантированной зарплате, о чем в той жизни прочел кучу книжек про попаданцев.

Нет!

Я ностальгирую по этому вот единству, по гордости за свою Родину, за свою страну…

Я ностальгирую по этим вот людям, которые победили в Великой Отечественной…

По тому времени, когда бросить кусок хлеба в мусорное ведро считалось преступлением. Когда, увидев на земле корку хлеба, любой прохожий не думая нагибался и поднимал её с земли, чтобы ненароком никто не наступил – уж лучше на ветку дерева или на забор, птицам…

Закончилась песня раньше, куплет про Ташкентское землетрясение шестьдесят шестого года я не стал петь. Может, в этой реальности его и не случиться, Бог милует?

Замерла танцовщица, точно уловив последний звук инструмента.

К нам поднялся сам генерал Петров, пожал мне руку, а Зибе вручил букет мимозы.

– Зибочка, я бы тебе охапку роз подарил, да где их сейчас возьмешь? – забавно смущаясь, произнес он очень тихо, но я услышал.

– А про любовь будут песни? – снова выкрикнули из зала.

– Обязательно! – я улыбнулся и запел:

– Зорька алая, губы алые, а в глазах твоих, а в глазах твоих неба синь. Ты любовь моя долгожданная, не покинь меня, не покинь, – тут дядя Ёся подхватил со своей скрипкой, как всегда скорее чувствуя мелодию, чем зная её.

– По плечам твоим спелым колосом льются волосы, только голову. Только голову запрокинь. Своей гордостью, своим голосом, не покинь меня, не покинь… – перед внутренним взором стоял сначала образ Валентины, с её пшеничными волосами, заплетенными в тугую косу, которую она в молодости постоянно перекидывала через плечо. Потом вспомнилась Зоя – такая, какой я её первый раз увидел, тоже с золотистой косой. Потом, совершенно не к месту, вдруг вспомнил Лену из пятьсот восемьдесят восьмого ночного легкобомбардировочного полка – и вздрогнул. «Вот вообще не та музыка и не тот образ», – подумал я.

– Всех красивее, всех дороже мне стала ты, даже капелькой нежности не остынь. Через сотни лет, через тысячи, не покинь меня, не покинь меня, не покинь…

Снова аплодисменты, снова крики «Браво!», снова в глазах слушателей благодарность.