Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ), стр. 10

Послышался шум, выстрелы. Я подбежал к окну и второй раз за последние десять минут обалдел: Вова, рыча, не хуже танка «Клим Ворошилов», «закатывал в асфальт» толпу в человек в пять — просто сгреб их в охапку и повалил.

Летел, перепрыгивая через три-четыре ступени вниз, через пару минут я уже был там.

Но пока прибежал, напавших на Вову не обнаружил — разбежались. Или расползлись, уж не знаю, после встречи с Вовиными кулаками все возможно. Комендант общежития, по возрасту очень старый, убирал в кобуру пистолет.

— Давайте, несите паек к себе на верх, и передайте Иосифу, что на своей территории я его махинации и прочие темные делишки не потреплю! — сказал он сердито, а я подумал, что Иосиф Самуилович, оказывается, очень известный в определенных кругах человек.

Раздались гудки автомобиля. По улице ехал грузовик. В кузове трое бойцов Красной армии, один стоял, держась правой рукой за борт, а в левой придерживал за огромный репродуктор, из которого лились звуки «Катюши» — еще старой, довоенной.

Вернувшись в комнату, спросил его:

— Давай. рассказывай?

— А что рассказывать?.. Не знаю, что рассказывать… я иду себе, никого не трогаю…

И он развел руки в стороны… Я среагировал быстро, подхватил ящик с тушенкой, чтобы не упал.

После этого, поставив ящик под кровать Иосифа Самуиловича, все же предупредил настройщика, чтобы он аккуратнее с «родственниками» во всех ключевых точках снабжения.

— Иосиф Самуилович, время военное. Понимаю, родственные связи, и все прочее. И понимаю, что у вас, евреев, семейственность сильно развита. И взаимопомощь, кстати, тоже, но вряд ли это сейчас приветствуется, — на правах командира агитбригады отчитал его.

— Коля, вот я тебе что имею сказать: тебя, видимо, таки, контузило очень сильно, — и он, посчитав коробки, которые, наконец, закончил носить Вова, сообщил мне:

— Этого нам хватит на неделю. А если будем сильно ужиматься, то на месяц. А дальше как Бог пошлет… — он помолчал и добавил:

— Или, куда пошлет… Простите, молодые люди, мне мою прямоту.

Но уже буквально через полчаса от моего раздражения не осталось и следа. Я только начинал понимать, какую услугу оказал мне Корзунов, включив Иосифа Самуиловича в агитбригаду. За те полдня, что я бился над сценарием для нашего седого «артиста разговорного жанра», Иосиф Самуилович успел уже где-то добыть военную форму, причем размеры каким-то чудом подобрал правильные. Даже подгонять не пришлось. Когда вернулись женщины, больше всего радовалась Зинаида Ованесовна.

— И как вы, уважаемый Иосиф, так верно определили размер? — охала она, примерив шинель поверх платья.

— Зиночка, девочка моя, я скрипку Страдивари настраивал, что ж я, по фигуре не определю скрытый потенциал женщины? — он стоял с совершенно невинным видом, и Зинаида растаяла, заулыбалась, приняв его слова за комплимент.

— Шутки у вас такие, не очень правильные, — нахмурилась Зоя.

— Уж какие есть, — ответил настройщик.

— Давайте чай пить, — предложила девушка, но смутилась, отвела голодный взгляд от шоколада.

Иосиф Самуилович взял нож и точными движениями отделил от большой плитки шесть небольших кусочков. Чай заварили в фарфоровом чайничке, который запасливый еврей прихватил из консерватории. Настоящий Коля Шестаков помнил этот чайничек, и то, как им дорожил Иосиф, он тоже хорошо знал.

Я осторожно отодвинул чайник от локтя Вовы, который в этот момент положил в рот кусочек шоколада. На лице нашего верзилы появилось такое блаженное выражение, что не смог сдержать улыбку.

Я хлопнул себя ладонью по лбу. Я знаю, что делать с разговорным жанром! Тут же метнулся к тумбочке, достал бумагу, карандаш и быстро начал строчить на листе. Надеюсь, артисты в будущем не сильно пострадают, но у меня просто не было выхода, грех не использовать такой колоритный Вовин типаж!

Через полчаса появился шофер — угрюмый, усатый дядька лет сорока.

— Михалыч, — представился он и, отдельно выделив Зинаиду Ованесовну, добавил:

— А для вас, девушка, просто Миша.

— Михал Михалыч нас возить будет, — заметив удивленный взгляд Зои, проинформировал Иосиф Самуилович.

Я закончил писать и подошел к столу. Положил тетрадку так, будто это была почетная грамота, как минимум.

— Вова, у тебя память хорошая? — только сейчас подумал об этом.

Ели у парня еще и с памятью проблемы, то весь мой расчет провалится, даже не начавшись.

— Да. Я же читать в школе научился, прежде, чем оглох. Я столько сказок прочел! Все их помню. Наизусть! — и он, встав, как будто действительно перед учителем, продекламировал: «Однажды холодным февральским днем два джентльмена сидели за бутылкой вина в богато убранной столовой в городе Н. В штате Кентукки. Прислуги в комнате не было, и они, близко придвинувшись друг к другу, по-видимому, обсуждали какое-то очень важное дело». А что это за город такой — «Н»? — Вова обвел нас вопросительным взглядом. — Я у всех спрашивал — никто не знает. А я хотел туда из дома сбежать и освободить негров из рабства! — он сжал кулаки и я невольно посочувствовал американским рабовладельцам — они бы разделили судьбу тех мародеров, что вконец обнаглели и хотели отобрать у Вовы тушенку.

— Ой-вэй, — выдохнул Иосиф Самуилович, — какой изверг такому доброму юноше такую взрослую книжку дал?

Я не стал отвлекаться от основного вопроса. Протестировал Вову тут же: давал ему прочесть отрывки из разных книг и требовал рассказать, что он запомнил. Зрительная память у него оказалась тоже феноменальной. Но на всякий случай дальше поэкспериментировал: беззвучно шевеля губами, но при этом четко артикулируя, прошептал стихотворение Константина Симонова.

И совершенно обалдел, когда Вова, внимательно следивший за моими губами, после того, как я закончил, четко повторил:

— Жди меня, и я вернусь, только очень жди, жди, когда наводят грусть…

Иосиф Самуилович молча достал из-под своей кровати скрипку и протянул мне. Руки сами взяли инструмент, сами взмахнули смычком, глаза сами закрылись. Я заиграл, не сразу поняв, что исполняю романс из моего прошлого (будущего?), тот, который много раз слышал в кинофильме «Овод». Эта мелодия Шостаковича мне очень нравилась и на аккордеоне я исполнял ее без нот. Не думал, что получится на скрипке…

Мелодекломация — это было модное направление в начале двадцатого века. А когда я жил, то уже стала практически уходящей натурой. Но стихи идеально легли на музыку. И то, как Вова читал их — четко, выговаривая каждый звук, и эта рвущая душу музыка, — все сложилось в одно чувство.

Да, Вова — это находка. Ему Бог дал много ума, но совсем, совсем не дал разума — видимо, впихнуть хоть небольшое разумение в его череп уже не получилось — не хватило места.

Когда мы закончили, раздались аплодисменты. В коридоре общежития собрались жильцы во главе с комендантом. Комендант — суровый мужчина — поднес руку к глазам, прикрыл их пальцами и сказал:

— Вы бы осторожнее, ребята, со своим искусством. Душу рвет.

Когда они ушли, я снова положил тетрадку на стол. Иосиф, которого с легкой руки Вовы стали звать дядей Ёсей все, включая сурового Михалыча, прочел и заметил:

— Тут надо конферансье, эту роль я возьму на себя. А здесь переписать, подвести под патриотическую тему, — потом посмотрел на Вову и рассмеялся:

— Идеально! У нас, дорогие мои огоньки, будет аншлаг на первом же концерте!

Репетировали долго, пока Вова не уснул прямо за столом. Когда он спал, его лицо становилось совсем детским, он улыбался и слегка посапывал. Михалыч посмотрел на него, потом на меня.

— Сволочи, — он выругался. — Детям учиться надо, институты заканчивать, свадьбы играть. А им под пули да взрывы лезть приходится…

Я сделал вид, что не слышу. Отвернулся к стене, натянув одеяло на голову. «Взрослые» еще долго беседовали о чем-то своем.

«А я ведь старше каждого из них», — подумал, уже засыпая.

Утро семнадцатого октября порадовало погодой. Шел легкий снег, но таял прямо в воздухе. Пропала промозглость, слякоть еще не успела скопиться на московских улицах.