Истинность отменяется, дракон! (СИ), стр. 38

Не обычный дракон. Размер по сравнению с человеческой фигурой на схеме был почти неправдоподобным.

— Это ваша высшая форма? — спросила я.

Эрвин кивнул.

— Да.

Голос снова изменился. Совсем чуть-чуть. Я услышала. Флавия услышала тоже.

— Когда впервые обратились? — спросила я.

— В девятнадцать.

— Родители видели?

Он провёл пальцем над изображением.

— Отец.

— А мать?

— Не дожила несколько месяцев.

Я замолчала.

— Простите.

— Вы не знали.

Он смотрел на рисунок.

— Отец тогда сказал, что Кастены не потеряли линию. Я думал, это был один из лучших дней его жизни.

Теперь я понимала окончательно. Высшая форма для Эрвина была не просто силой. Это была память об отце. Доказательство продолжения рода. Обещание, которое он, возможно, всю жизнь считал выполненным. И чтобы отменить назначенный союз со мной окончательно, ему предлагалось собственными руками отказаться от этого наследия. Флавия тихо сказала:

— Поэтому я не хотела, чтобы вы читали только строку об отказе без объяснения.

Эрвин закрыл документ.

— Я понял.

— Не принимайте решение сегодня.

— Это приказ главы Палаты?

— Просьба женщины, которая слишком много раз видела, как люди принимают необратимые решения сразу после неприятной правды.

Он посмотрел на неё.

— Удивительно разумно.

— Иногда со мной случается.

Я поднялась.

— На сегодня разбирательство закончено?

Флавия кивнула.

— Формально мне ещё нужно задать несколько вопросов о вашей идентификационной записи.

Я вздохнула.

— Конечно.

— Но после всего остального они выглядят почти скучно.

— Спрашивайте.

— Вы по-прежнему утверждаете, что помните другую жизнь и не обладаете личными воспоминаниями Сольвейг Эсмар?

— Да.

— Имя из прежней жизни сообщать отказываетесь?

Эрвин повернул голову. Этот вопрос мы с ним ещё не обсуждали.

— Пока да.

Флавия не настаивала.

— Понимаю.

— Серьёзно?

— Если Реестр не способен отличить вас от прежней Сольвейг, ваше настоящее происхождение сейчас является одной из немногих вещей, которых система о вас не знает. Я бы тоже не спешила отдавать его Палате.

Я посмотрела на неё внимательнее.

— Вы очень странный глава организации, которой я не доверяю.

— Стараюсь расширять профессиональные навыки.

— Это уже почти моя фраза.

— Плохое влияние.

Эрвин тихо сказал:

— Вот теперь их две.

— Не начинайте.

Флавия поставила официальную отметку на листе.

— Госпожа Эсмар явилась по вызову, дала объяснения, ограничений на перемещение не устанавливается.

— Так просто?

— Вы ожидали, что я вас запру?

— Вчера ваши люди собирались.

— Вчера мы не понимали природу сбоя.

— А сегодня?

Она посмотрела на чёрную папку.

— Сегодня я понимаю, что проблема значительно больше одной женщины, которую Реестр считает умершей.

— Успокоили.

— Не пыталась.

Мы уже направились к двери, когда Флавия окликнула Эрвина.

— В вашем документе есть приложение. Последний лист.

Он открыл папку. В таблице поколений последней стояла строка: ЭРВИН КАСТЕН — СОЛЬВЕЙГ ЭСМАР. Статус: НЕ ЗАВЕРШЕНО.

Ниже было условие: при окончательном отказе главы Кастен центральная поддержка Высшего Обращения прекращается без переноса на другое сочетание.

— Для остальных домов возможен пересчёт, — сказала Флавия. — Для Кастенов — нет. Линия достигла предельной точки, а сочетание Кастен — Эсмар осталось последним расчётным способом сохранить полную Высшую форму.

— Если мы не завершим союз? — спросила я.

— Дом Кастен первым из семи оставшихся великих домов начнёт терять Высшее Обращение уже в нынешнем поколении.

Эрвин ничего не сказал. И я с пугающей ясностью поняла цену: чтобы окончательно освободить меня от назначенной истинности, ему придётся отказаться не только от выгодного брака или старой привилегии рода.

Он должен был добровольно отпустить собственную Высшую форму.

Глава 8. Цена свободы

Он должен был добровольно отпустить собственную Высшую форму. Эта мысль пришла настолько ясно, что всё остальное в кабинете Флавии на несколько мгновений потеряло значение. Чёрная папка, раскрытая в руках Эрвина, стол главы Палаты, Левена у двери, бледный утренний свет за высокими окнами — всё осталось на своих местах, но внимание упорно возвращалось к человеку рядом.

Эрвин продолжал смотреть на последний лист. Я уже успела понять: когда он действительно потрясён, он становится не громче, а тише. Будто все эмоции, которые другой человек выплеснул бы в жестах или словах, он собирал внутрь, чтобы сначала разобраться с ними сам. Мне не нравилось это молчание.

Потому что я слишком хорошо знала, какое решение он сейчас способен принять.

— Нет, — сказала я.

Эрвин поднял глаза.

— Что именно?

— Всё, что вы сейчас придумали.

— Вы не знаете, что я придумал.

— Знаю достаточно.

Флавия осталась за столом, но взгляд её стал внимательнее. Я подошла к Эрвину и закрыла папку. Он позволил.

— Вы не будете сейчас отказываться от союза.

— Несколько минут назад вы утверждали, что право отказа должно принадлежать каждому.

— Принадлежать. Не использоваться в состоянии, когда человеку только что объяснили, что вся его семейная история держалась на манипуляции.

— Я вполне способен принимать решения.

— Не спорю. Именно поэтому предлагаю принять одно разумное: ничего не делать ближайшие несколько часов.

— А потом?

— Потом мы найдём другой выход.

— Какой?

— Не знаю.

— Сольвейг.

— Что?

— Вы пять минут назад объясняли Флавии, что нельзя требовать от человека пожертвовать жизнью ради функции государства.

— Да.

— А теперь предлагаете мне сохранить эту функцию ценой вашего выбора.

— Нет. Я предлагаю не превращать мою свободу в причину вашей потери.

Эрвин медленно положил чёрную папку на стол.

— В этом и проблема.

— Какая?

— Вы уже считаете моей потерей то, что никогда не должно было принадлежать мне на таких условиях.

Я замолчала. Флавия тоже ничего не сказала.

— Высшая форма ваша, — возразила я. — Вы обращались в неё с девятнадцати лет.

— Потому что система поддерживала линию.

— Это не делает её менее вашей.

— Делает, если условием является женщина, которая обязана согласиться стать частью рода.

— Я не обязана.

— Теперь мы это знаем.

— Тогда и вопрос решён.

— Нет.

Он говорил спокойно, но я впервые почувствовала, что спорить будет трудно не потому, что у него есть власть или привычка добиваться своего. Потому что он уже определил для себя границу.

— Если вы добровольно когда-нибудь захотите быть со мной, — продолжил Эрвин, — это должно происходить отдельно от этой папки.

Я не сразу нашлась с ответом. Фраза коснулась слишком близко к тому, о чём мы оба старательно не говорили после Старого дома.

— Мы сейчас обсуждаем не нас.

— Именно нас. Система сделала всё, чтобы разделить эти два вопроса было невозможно.

— Тогда давайте разделим сами.

— Я и собираюсь.

— Ценой Высшего Обращения?

— Если потребуется.

Я резко отвернулась к Флавии.

— Можно просто уехать?

Она, кажется, не ожидала вопроса.

— Куда?

— Из столицы. Из Империи. Не знаю. Туда, где Центральный Реестр не сможет завершить ничего без нас.

Эрвин произнёс:

— Нет.

Я повернулась.

— Я спрашивала не вас.

— Всё равно нет.

— Это очень напоминает того Эрвина, с которым я познакомилась вчера утром.

— Тогда я формулирую иначе. Вы можете уехать куда угодно, если сами этого хотите. Я не буду уезжать, чтобы сохранить ложную привилегию.

— А если я хочу уехать именно потому, что не позволю вам потерять часть себя из-за меня?