Водяной 3 (СИ), стр. 19

Она подняла на меня тяжёлый взгляд.

— Это не твоё дело. Но вообще-то… да. Подходишь.

Она призадумалась, что-то сопоставляя.

— Молодой, здоровый, скрытный, живёшь один, — начала перечислять она, загибая пальцы. — И у тебя есть машина.

Она сделала паузу, давая мне осознать этот факт.

— И что? У многих есть машины.

— Что ты буровишь, у нас в посёлке бабки одни да алкашня, у них на бутылку с утра нет денег. Машины… Мало у кого есть машины, Вадим. Ты же не думаешь, что можешь обмануть тётю Свету? Я знаю, что она твоя личная, не служебная, оформлена на тебя, хотя ты и ездишь в служебной раскраске «Почты».

Светлана прищурилась:

— Кстати, зачем? Зачем молодому парню ездить на машине, раскрашенной как служебный катафалк для писем? Это же палево.

Я пожал плечами и решил сказать истинную причину.

— Прагматизм, Светлана Изольдовна. Перекраска денег стоит, и немалых. А зарплата у почтальона, сами знаете, слёзы. К тому же… — я попытался изобразить доверительную интонацию, — машины почты почти никогда не останавливают гаишники. Ну, кто в здравом уме будет тормозить почтовую «буханку», «ГАЗель» или «четвёрку»? Удобно.

— Ты тот ещё жук, Купалов. Продуманный.

— Не спорю.

— Ладно… Лень мне сейчас протокол полностью заполнять. Составлю, приду, подпишешь.

— Есть! Я могу идти? Меня работа ждёт.

— Да. Иди, никто тебя не держит. И не ждёт. Попутного ветра в широкую спину, не мешай работать.

Глава 9

Директора

В общественных заведениях дверные ручки могут быть самых разных дизайнов, размеров и цветов. Но всегда прочные, потому что когда эту ручку дёрнут миллион раз, а она хлипкая, то народ её оторвёт. Обязательно.

Вот и на почте ручка была отполирована временем и бесконечным использованием. Массивная, железная, стоит тут со времён, наверное, ещё развитого социализма, незыблемая, как гранитная скала под натиском стихий.

Я потянул на себя эту ручку и, преодолевая небольшое сопротивление длинной пружины, открыл дверь, возвращаясь на почту, на своё рабочее место.

Я успел дойти до середины помещения, когда дверная пружина за спиной жалобно взвизгнула, растягиваясь до предела. Я вздрогнул. Что, опять? Но когда следом за мной вошёл человек, даже не повернувшись к нему, без всякой магии я почувствовал, что это не Светлана Изольдовна.

Обернувшись, я увидел, что это был Котляров.

Он выглядел так, словно приехал сюда прямиком из журнала про брутальных мужчин. Чёрная кожаная куртка, широкий ремень, джинсы «Ливай Страусс», кожаные ботинки и уверенный взгляд хозяина жизни. Образ человека, который может за себя постоять, зарабатывает деньги, знает себе цену и способен прямо сейчас войти хоть в кабинет к министру, хоть в коровник.

Мария Антоновна не успела ничего сказать мне про «блудного сына», потому что её внимание полностью захватил посетитель.

Котляров, проигнорировав меня, широким шагом направился к стойке.

— Доброго здоровьица, Мария Антоновна! — гаркнул он так, что, казалось, часы на стене на мгновение остановились чтобы прийти в себя после акустического удара.

— Ох! — баба Маша, явно не ожидавшая вторжения, поправила очки. — Витюша? Ты ли это?

— Я, кто же ещё? — Котляров улыбнулся ей во все тридцать два зуба.

Поздоровавшись с Марией Антоновной, он медленно, словно танкер в порту, развернулся ко мне. На его лице появилась сложная гримаса: смесь вежливого интереса и самоуверенности. Социальная маска. Если бы я не видел его в других обстоятельствах, то, пожалуй, был бы впечатлён аурой солидности.

Он протянул руку. Ладонь у него была широкая, сухая, сильная и горячая.

— Виктор Сергеевич, — представился он, глядя мне прямо в глаза.

Ну, как представился… Вообще-то, мы с ним были знакомы. Более того, нас связывали дела, о которых лучше не знать ни прокурору, ни священнику, ни общественности.

Поэтому сейчас, под прицелом внимательных глаз бабы Маши, мы играли спектакль. Театр двух актёров для одного, но очень важного зрителя.

— Вадим Купалов, — я пожал его руку, — Можно просто Вадим. Новый почтальон.

— А я бизнесмен, — веско уронил Котляров. — Будем знакомы.

Боковым зрением я следил за тем, что баба Маша навострила уши. Сейчас она сканировала нас, запоминая каждую интонацию, чтобы через час информация про возвращение Котлярова стала достоянием общественности и тут важно было сохранять лицо.

— Витюша, рада, что ты вернулся, — голос Марии Антоновны потеплел, но в нём прорезалось острое любопытство человека, испытывающего постоянную нехватку новостей. — Загорел, подтянулся… Где был-то? Пропадал долго. Женился или в дальнее плаванье уходил?

Наступила пауза. Котляров выдержал её с мхатовской точностью. Он вздохнул, развернулся к Марией Антоновне, и, понизив голос до доверительного шёпота, который, впрочем, был отлично слышен моей начальнице, произнёс:

— Врать не буду, баба Маша. Был я ни в каком не в плавании, очень даже наоборот. Я сидел в белорусской тюрьме. Девять месяцев отбыл…

— А за что же это? — Мария Антоновна ахнула, прижав руку к груди.

— Как за что? За драку, конечно.

Котляров сказал это таким тоном, словно был завзятым любителем подраться.

Я же едва сдержал нервный смешок.

Эту легенду предложил я сам, некоторое время назад, когда мы обсуждали его возвращение.

Котляров тогда скривился, обозвал идею «дичью» и заявил, что приличному человеку такое в биографию пихать стыдно. «Белорусская тюрьма? Серьёзно, Вадим? Почему не французский Иностранный легион?» — он сказал тогда что-то такое.

А теперь, поди ж ты! Стоит, глаза честные-честные, и транслирует в эфир мою выдумку.

— С каждым может случиться, — философски добавил Виктор, скромно потупив взор.

Баба Маша закивала. Удивленно, но с пониманием.

В её картине мира тюрьма и правда была чем-то вполне ординарным, чем-то вроде санатория строгого режима, через который был способен пройти каждый уважающий себя мужчина.

И именно поэтому такое объяснение подходило лучше всего. Всё сходилось. Исчезновение, отсутствие новостей, подтянутый (похудевший на казённых харчах) вид.

Очень скоро Мария Антоновна, как верховный пастух сплетен, отправит эту информацию во все стороны. Ну а к вечеру версия о «белорусском узнике» обрастёт такими подробностями, что сам Лукашенко удивится.

— Ну, пойду я, — Котляров махнул рукой и направился к выходу. — Дела, бизнес не ждёт. Доброго здоровья Вам, Мария Антоновна. Приятно было познакомиться, Вадим.

— Взаимно, — буркнул я.

За это время баба Маша вручила мне мою порцию корреспонденции и махнула, мол — вали, работай, а мне тут посплетничать надо, то есть, пообщаться с народом.

Она даже подвинула к себе стационарный телефон.

Мы с Котляровым вышли на крыльцо почти одновременно. Свежий ветер тут же лизнул лицо, напоминая, что даже на югах зима придёт в положенное ей время.

Прямо напротив обшарпанного крыльца почты, на травке, стоял огромный чёрный Ford Explorer. Он сиял лаком, словно жук-водолюб, случайно залетевший в муравейник. Широкопрофильная резина с агрессивным протектором попирала тротуар и колдухинский асфальт, намекая, что этому зверю плевать на качество дорог.

Я застыл, переводя взгляд с машины на «бывшего узника».

— Виктор Сергеевич, — тихо, но с чувством произнёс я. — Не постесняюсь спросить… Вы же говорили, что денег нет? Совсем. Голяк и нищета.

Котляров достал брелок и небрежно крутанул его на пальце. Машина приветливо мигнула фарами, признавая хозяина.

— Я Вам даже занял, — продолжил я, чувствуя, как внутри закипает вполне обоснованная обида и претензия. — Из своих скромных зарплат почтальона. Откладывал, можно сказать, на чёрный день…

— Ну, не голоси ты! — шикнул на меня Котляров, оглядываясь на окна почты. — Чего разорался? Я что говорил? Говорил, что сейчас денег нет. Наличности, понимаешь? Кэша! Но мне люди должны. Было такое?