15 жизней Этейн 2 (СИ), стр. 15
***
Только-только забрезжил рассвет, где-то залаяли собаки, кто-то закричал на странном непонятном, чужом языке. Я их не понимала. Но среди страшных «чужих» в чёрной форме с паучьей свастикой были и те, кто хорошо говорил по-русски. Латышские полицаи. Мы позже узнали, что мучители наши родились в одной с нами стране и были, по сути, своими, родными, братьями и сёстрами. Но…
***
Каждое утро перед построением и проверкой детей, оставшихся в живых после долгой холодной ночи, в барак заходила латышская надзирательница с двумя амбалами-подручными с большими корзинами в руках. Эффектная молодая блондинка, прекрасно владевшая русским языком, лично проверяла лежащих на нарах детей: живы или умерли.
Медленно, скурпулезно, словно ищейка, она выискивала на лежанках холодные закостеневшие трупики и скидывала их своим помощникам, а те складывали тела в корзины. Чем больше трупов, тем больше корзин. Иной раз собранный с утра смертельный «урожай» переваливал за сотню бездыханных деток. Корзина за корзиной выносились за дверь барака, словно жизни, одна за другой, устремлялись, наконец, на волю из мрачной адской тюрьмы.
Несложно было предположить, где лучше было этим детям – в адском пламени концлагеря или в обители Господа. Думаю, что на небесах. Боженька снова принял их в свои объятия, сжалившись над чадами своими. Наконец-то, маленькие детские души освободились и стали вновь ангелочками, резвящимися в ангельском саду. А мы, оставшиеся в живых, каждый день просили Боженьку о тихой смерти во сне, чтобы не чувствовать больше страха, боли и голода.
Все ближе и ближе мучительница приближалась к лежанке, где мы с сестрёнкой кое-как устроились. Я было попыталась растолкать малышку, но с горечью обнаружила, что тело её совершенно холодное и неподвижное. Спала, словно ангелочек, не реагируя на мои толчки и пощипывания. Но я не хотела верить, что моя сестрёнка заснула навсегда. Закрыв ладошкой рот, чтобы не закричать, не завопить от ужаса, я наблюдала за приближающейся ко мне блондинкой - гадюкой.
«Как же так! Что же я скажу маме, когда она спросит меня о сестренке? Почему, скажет, я её не уберегла? А, может быть, она просто крепко спит? Сейчас ведьма проверит и обнаружит, что малышка ещё жива».
Но чуда не произошло. Словно в замедленной съемке я наблюдала, как хищная рука жестокой ведьмы-полицайки безжалостно и грубо потормошила мою сестру, как поднесла зеркальце к ее рту, как схватила ее за тоненькую шейку и будто сломанную тряпичную куклу сбросила вниз.
Ведьма не увидела моих глаз, огромных от горя и страха, не заметила, как крепко я держалась, чтобы не закричать от немыслимого зла, творившегося у меня на глазах. А ведь я всю ночь прижимала к себе малышку, стараясь её согреть, и не могла понять, от чего же она холодная и деревянная. А, оказывается, она умерла!
глава 11
Саласпилс. 1942 год.
Детский барак
И вот корзины наполнены, мёртвые от живых отсортированы. А теперь можно над нами и поиздеваться.
Латышская полицейская блондинка-овчарка гаркнула во все горло:
- Кто хочет хлеба?
Наученные взрослые, которые старше 5 лет, уже знали, что нельзя отвечать на её вопрос. Но малыши…очень хотели кушать и не понимали намерений фашистской мучительницы, не знали, что за этим последует.
- Хлеб вкусный, свежий!
- Я, - голосочек мальчонки был так слаб, что его писк вряд ли бы кто-то услышал. Но фашистская ведьма обладала отличным слухом.
- Выйди сюда!
Мальчишечка лет трех от роду еле передвигал ножками, но все же подошел к мучительнице. Губы её искривились в зловещей ухмылке, глаза засияли дьявольским огнём. Любой ребёнок постарше понял бы, что он в опасности, и убежал бы от жестокой гиены подальше, спрятавшись в самый дальний угол барака. Но не этот глупыш.
- И какого хлеба ты хочешь – белого или чёрного?
- Хлеба, - он часто закивал головкой, голодные глазёнки его засверкали, он улыбнулся, не веря своему счастью, что его, наконец-то, накормят.
Маленький голодный котенок! Он понял, что совершил ошибку, когда получил приказ:
- Раздевайся, живо!
Широко открытыми от ужаса глазами он смотрел на свою мучительницу, не веря своим ушам. А ведьма со свастикой не собиралась ждать. Цепкой рукой она сорвала его ветхую одёжку, немедленно рассыпавшуюся на множество мелких кусочков. И когда мальчонка остался голышом, она с наслаждением стала избивать тощее хиленькое тельце. Сначала плёткой, оставляя на тщедушном синюшном теле огненно-красные рубцы, а когда ребёнок упал, в злобном неистовстве принялась пинать его ногами в кованых немецких сапогах. Избивала нещадно, зверски, безжалостно до тех пор, пока…
Тело голодного мальчишки полетело в корзину следом за трупами умерших ночью малышей. Этот наглядный урок запомнили все дети, вмиг повзрослевшие.
А после экзекуции в барак приносили баланду- подсоленную воду со скошенной на территории лагеря травой и гнилыми овощами. К баланде причитались маленькие кусочки жалкого подобия хлеба в 150-300 граммов на человека в день, изготовленного из смеси отрубей, соломы и опилок.
Мы с жадностью ели эту еду, потому что другой не было, и с нетерпением ждали, когда нам разрешат прогулку. Как только выходили из барака, так с удовольствием набрасывались на вкусную хрустящую кору деревьев, а весной и летом – на вкусную сочную траву у нас под ногами.
Из-за такого питания мы очень быстро превратились в живых скелетов, кто-то заболел дизентерией, наша кожа стала такой прозрачной, что были видны кости, а животы распухли от голода.
Каждый день латыши-фашисты-надсмотрщики внимательно проверяли, нет ли среди нас заболевших, часто ли мы ходим в туалет. Больные немедленно выявлялись, срочно отправлялись в медицинский барак, откуда больше никогда не возвращались.
Особо внимательно наблюдатели выявляли заболевших корью. Ребятишек с признаками болезни немедленно отправляли в медицинский барак на водные процедуры, после чего дети ужасно синели и в страшных мучениях умирали.
Мы ещё не знали тогда, что мы – дети «Саласпилса» на самом деле были донорами крови и подопытными кроликами.
С первого же дня нахождения в заточении мы пережили на себе все, что происходило в концлагере «Саласпилс». На наших организмах испытывали различные яды, добавляли нам в пищу мышьяк, делали смертельные инъекции, ампутировали конечности, держали голыми на холоде по нескольку суток и бесконечно выкачивали кровь от 500 мл в день и больше. Ведь она очень была нужна офицерам СС, которые лечились после ранений на фронте.
А человека, занимавшегося этими немыслимыми изуверствами, мы называли: «чёрный человек в белом халате» – «доктор смерть». Имя ему - Отто Майзнер.
И снова ночь. И снова два-три часа, чтобы чуточку отдохнуть. А потом все заново. Блондинка-ведьма, забитые доверху детскими трупиками корзины, экзекуция, завтрак.
Все детки очень ждали завтрака, а его все никак не приносили. Малыши начали канючить, те, что постарше, - постанывать.
Скрипнула дверь, и в барак, наконец, внесли еду. А что это за восхитительный запах? Это же каша! Самая настоящая!
Дети выстроились в очередь, вытягивая шейки, с надеждой высматривая, хватит ли им редкостного угощения. Но, оказывается, давали аппетитное варево не всем. Малыши протягивали свои мисочки и кружки, а раздатчик одному ребёнку наливал солёную травяную бурду, а другому накладывал вожделенную восхитительную кашу.
Я заметила, что раздавали её только самым слабым и больным деткам, кто еле стоял на ногах. Я тоже протянула две мисочки.
- Это кому? Тебе?
- Ване.
- А где он?
- Лежит, у него нет сил.
- Давай миску. Это ему, поняла? А тебе суп.
Итак, мне каша не досталась, не положено. Наверное, я слишком хорошо выглядела и не была такой уж измождённой. Быстро расправившись со своей порцией солёной воды с травой, я поспешила накормить кашей везунчика – Ваньку. Бедненький, как же он набросился на еду! Маленький, голодный. Быстро проглотил жалкие две ложки варева, и конечно же не наелся.