Лесной Дозор 3 (СИ), стр. 18
Я слушал и чувствовал, как у меня холодеет спина.
Плохие дядьки с палками. Наконечник копья в лапе. Защитный режим, гигантская туша, потерянный разум. Прыжки сквозь миры. Все сходилось, и чем дальше сходилось, тем тошнее становилось. Конвой, ушедший в никуда. Рейнджеры Даздраила. Берлога Миши. Олежа у пещеры. Все это сделал раненый ребенок, который скулил от боли и не мог найти дорогу домой, не соображая толком, что творит.
Ничто так не бьет по самолюбию, как выяснить после победы, что воевал с детсадовцем.
А что будет, когда он вырастет?
Малыш тем временем вскочил. Боль прошла, энергия, видимо, вернулась сразу и с процентами.
— Ой! — сказал он. — А что это у вас тут за колючки? Ой! А почему снег синий? А вы кто такие⁈
И, не дожидаясь ответов, поскакал через прогалину прямиком к Волку Мрака. Я ахнуть не успел.
Вот тут я увидел картину, которую, подозреваю, буду рассказывать еще лет тридцать, если проживу. Волк Мрака увидел приближающийся комок, и глаза его сразу стали размером с блюдца. Хвост нырнул под живот так быстро, что аж хлопнул, и реликт с придушенным писком отпрыгнул назад метров на пять, сшиб на ходу куст, взлетел на сугроб и замер там.
— А чего вы пятитесь⁈ — зашипел на них росомаха из-под корней, куда он сам на всякий случай уже наполовину залез. — Держите строй! Я сказал, держите строй!
— Ой! — обрадовался малыш и поскакал следом. — Черненький! А ну стой!
— Стой ты! — рявкнул я и бросился перехватывать, потому что еще один такой прыжок, и у нас инфаркт случится у половины схода.
Малыш услышал меня, развернулся на месте, увидел Мишу и замер. Глаза его стали еще больше, что казалось невозможным.
— О-о-о! — протянул он с восторгом. — Мохнатый! Ты большой! Как я, когда у меня ручка болела! Давай дружить!
И чубрик этот разогнался и полетел к медведю с обнимашками, радостно попискивая.
У полутонного шатуна случился тотальный сбой всех систем разом. Шерсть встала дыбом, как у кота, к которому подсунули пылесос. Миша встал на задние лапы, вжался спиной в вековую ель, раздулся, выпучил глаза и заорал на всю тайгу.
— ЕГОР! УБЕРИ ЭТО! УБЕРИ ЭТО ОТ МЕНЯ, ЕГЕРЮШКА! Он же меня сейчас сожрет! Он же притворяется! ЕГОР, СПАСАЙ!
— А чего он орет? — обиделся малыш, притормозив. — Я ж дружить хочу!
— СПАСАЙ, ГОВОРЮ! — надрывался медведь, и ель за его спиной ходила ходуном. Казалось, еще секунду, и Миша на эту самую ель ломанется во всю свою прыть.
Василиск вжал гребень и начал зарываться под снег с такой скоростью, что над сугробом вскоре торчал один хвост. Прыгуны скакали на ветках и орали дурниной. Бу стоял посреди этого бедлама и выдал нейтральным тоном, почесывая «подбородок» передней лапой, словно размышляя.
— Уровень угрозы: гипотетический. Уровень паники биологических форм: максимальный, — он замолчал на несколько секунд, а затем добавил: — Восторг!
Наира закрыла лицо ладонями. По плечам ее я понял, что она до сих пор не решила, смеяться ей или плакать.
Я подбежал, нагнулся и сгреб инопланетного карапуза за шкирку как котенка, затем поднял на вытянутой руке подальше от медведя, у которого уже начался нервный тик.
Эффект был мгновенный. Малыш повис, обмяк, зевнул во весь рот, показав острые, но пока еще неопасные зубки, ткнулся носом мне в руку, сопнул и заснул. Секунды три на всю процедуру, я специально проследил. Затем я его взял на руки как младенца.
И вот стою я посреди прогалины, и вечерний мороз потихоньку забирается мне за шиворот. Леший умер, и лес отныне на мне, пускай он и брал клятву с реликтов, да только сам же и сказал, что веры им нет.
На руках висит инопланетное дитя с силой баллистической ракеты, которое нельзя показывать Канцелярии. Вокруг сидят зашуганные реликты и смотрят то на меня, то на У-ука.
До бункера отсюда час пути пешим ходом. Надо собираться домой, надо думать, куда теперь девать это чудо и что сказать зверям. Но я еще постоял минуту, глядя на пустое место, где недавно был леший, и на кучу шерсти, из которой вылезло это диво.
Жизнь, как я заметил, не спрашивает, готов ли ты к очередному сюрпризу, а просто ставит перед фактом.
Ну вот и завели животинку. Кот-симбионт есть. Говорящий камень из параллельной вселенной есть. Теперь еще и космический карапуз.
И как мне со всем этим зоопарком заниматься своей работой?..
А главное — куда его деть так, чтобы при следующем визите не возникло вопросов у Ольги?.
До бункера мы добрались уже в полной темноте. Час пути по морозному лесу со спящим на руках чудом. У-ук, как я решил его временно назвать, не проснулся ни разу. Он сопел мне в куртку, подрагивал ушами и бормотал во сне что-то свое.
Миша с нами не пошел. Медведь попрощался еще на прогалине, сказал, что ему надо срочно проверить берлогу, и был таков. Я его не винил. Миша за этот день перевидал столько, что хватило бы на три медвежьих жизни.
Наира пошла с нами. Она заявила, что бросить меня наедине с «этим» она не может, потому что я с «этим» явно не справлюсь, и вообще у нее теперь вопросов больше, чем ответов. Я видел, как она поглядывает на сверток у меня на руках, и глаза у нее при этом лучились от умиления, хотя лицо она старалась держать строгое.
Поэтому она и ехала рядом со мной на гравиборде со скоростью пешего шага, ведь втроем нам уже точно никак бы не удалось на нем доехать. Навернулись бы где-нибудь по пути, не дай бог мелкого бы разъярили, и тогда… что тогда, даже думать не хотелось.
В бункере я первым делом затопил печку, потом положил У-ука на стол и раскрыл аптечку. Тут малыш и проснулся. Уши встали торчком, глаза открылись оба сразу, и он уставился на потолок.
— Ой, — сказал он. — А где это я?
— У меня дома, — сказал я. — Лежи и не дергайся. Сейчас будем твою ручку лечить по-настоящему.
Занозу-то я вытащил, но рана осталась, и на вид была крайне плохая. Я срезал ножницами шерсть вокруг нее, и малыш смотрел на это дело с неподдельным интересом. Под шерстью обнаружилось нагноение вокруг дырки от копья. Хорошо хоть кость цела.
— Сейчас будет щипать, — предупредил я.
— А что такое щипать?
Я чуть не хмыкнул.
— Сейчас узнаешь.
Перекись зашипела на ране белой пеной, и У-ук взвизгнул и дернулся, но тут в дело вступила Наира. Она села рядом со столом, подалась вперед и начала его отвлекать. Показывала пальцем на свои уши, на лампу, на кастрюлю на печке. И малыш, который, как я заметил, думать про две вещи одновременно не умел, забыл про лапку и уставился на нее.
— А почему у тебя уши длинные? — спросил он.
— Переведи, — сказала мне Наира.
— Спрашивает, почему у тебя уши длинные.
— Скажи, что у меня красивые уши, и все.
— У нее красивые уши, — перевел я. — Лучшие уши в этом лесу.
— Почти как у меня! — обрадовался У-ук и тут же сморщился, потому что я как раз промывал рану. — Ой! Щиплет! Ты сказал, будет щипать, и оно щиплет! Ты честный!
Я промыл, обработал края и заложил мазь с антибиотиком. Сверху бинт восьмеркой, как учил еще дед Тимофей, и малыш терпел, потому что Наира в это время показывала ему, как она умеет шевелить ушами. По очереди. У-ук был поражен до глубины души.
— А я так не умею! — сказал он с завистью. — У меня только сразу оба!
— Ну вот и все, — сказал я, закрепив конец бинта. — Теперь точно болеть не будет и и скоро заживет.
А если я еще потом «Исцеление» использую, так и вообще все пройдет…
Малыш сел, поднял забинтованную лапку и стал ее разглядывать, вертя и так и сяк. Потом понюхал. Тронул языком, сморщился и сунул мне под нос.
— Не болит, — доложил он. — Совсем не болит! А что это белое? А зачем белое? А как я здесь оказался? А кто ты такой? А где мама с папой? Я кушать хочу!
Вопросы посыпались из него ворохом, и я не сразу понял, на какой отвечать первым. На вопрос про маму с папой отвечать вообще не хотелось, потому что ответа у меня не было.
— Ты недавно Олежкой пообедал, — буркнул я себе под нос, вставая и двигаясь к холодильнику. Ну как недавно. Дня четыре назад.