Урожай еще тот (СИ), стр. 47

Я ел и смотрел на звёзды. Земля пела. Деревце мерцало в третьей зоне. Костадин стоял на посту. Добри ухаживал за розами. Тыква похрапывала.

Дом. Мой дом. Моя земля. Мои люди — живые и мёртвые.

— Живко?

— Да?

— Завтра начинаем готовиться к следующей поставке. Пятьдесят мер томатов, тридцать горшочков мармалада, двадцать горшочков мазей. И ещё — надо написать Кирилову в Пловдив. И Величкову в Софию.

— Завтра, — согласился Живко. — А сейчас — спать. Даже агроманты должны спать.

— Даже агроманты, — согласился я и пошёл в дом.

На пороге обернулся. Тыква приоткрыла один «глаз», посмотрела на меня и, клянусь, улыбнулась. Впервые по-настоящему улыбнулась. Без ехидства, без сарказма, без гримасы.

Просто улыбнулась.

Я улыбнулся в ответ и закрыл дверь.

Глава 22

После ярмарки жизнь ускорилась.

Нет, не так. Жизнь и до этого была не медленной — попробуйте управлять некромантической фермой с тремя скелетами, зомби-дворецким и тыквой с характером, и вы поймёте, что слово «скука» теряет смысл. Но после Казанлыка всё стало… плотнее. Заказы, поставки, письма, визиты. Каждый день — как три дня, каждая неделя — как месяц.

Я стал тем, кем никогда не думал стать: занятым человеком. В прошлой жизни я был занят бессмысленно — слайды, отчёты, совещания, которые могли быть письмом. Здесь я был занят по-настоящему: руки в земле, пот на лбу, запах роз в волосах и стотинки в кармане. Разница колоссальная.

Но была проблема. И проблема эта становилась всё острее с каждым днём.

Меня не хватало.

Физически, буквально не хватало. Одного человека — живого человека — на всё то, что нужно было делать. Собрать урожай, перегнать масло, сварить мармалад, упаковать поставку, отвезти бабе Цвете, отвезти Румяне, написать Петъру, ответить Величкову, встретить возницу, проверить розы на пустошах, подвязать томаты, прополоть грядки, поговорить с Димитром, починить забор, накормить… нет, тыкву кормить не надо, но проверить, не сожрала ли она соседского кота — надо. Кот пока был цел, но тыква на него поглядывала.

Скелеты помогали, и помогали здорово. Костадин — силовые работы и охрана. Добри — розы и деликатный уход. Росица — кухня и заготовки. Живко — стратегия, советы и чай. Но скелеты не могли выйти за пределы участка. Не могли торговать на базаре, возить товар, разговаривать с покупателями. Не могли быть лицом хозяйства. Лицо было одно — моё, и оно уже начинало трескаться от усталости.

— Вам нужен человек, — сказал Живко однажды утром, когда я в третий раз за завтрак уронил ложку, потому что глаза закрывались сами. — Не работник на день, как братья Йордановы. Постоянный помощник. Кто-то, кому вы сможете доверить часть дел.

— Я знаю. Но кому? Тут нужен человек, который не испугается скелетов, не разболтает про Живко, не убежит при виде тыквы и при этом умеет работать с землёй.

— Марин, — без колебаний ответил Живко.

Я задумался. Марин Йорданов. Старший из братьев. Крепкий, надёжный, не болтливый. Уже видел Костадина и не сбежал — ну, после первого крика и литра ракии. Ездил со мной на ярмарку, работал весь день без жалоб. И, что важнее всего, он интересовался. Задавал вопросы. «Почему помидоры мерцают?» «Как работает буферная зона?» «Зачем розы между грядками?» Не из страха — из любопытства.

— Марин, — повторил я. — Да. Пожалуй, да.

Я нашёл его в мастерской Здравко, где братья помогали с заказом на подковы. Марин стоял у наковальни и держал клещами раскалённое железо, пока Здравко бил молотом. Божил, младший брат, раздувал меха.

— Марин, — позвал я. — Есть разговор.

Он передал клещи Божилу, вытер руки и вышел.

— Слушаю.

— У меня есть предложение. Работа. Постоянная, каждый день, с утра до вечера. На моём участке. Оплата — пятнадцать стотинок в день, плюс еда, плюс часть урожая для семьи.

Марин присвистнул. Пятнадцать стотинок — втрое больше, чем он зарабатывал на случайных заработках. С едой и урожаем — это стабильность, которой у него не было.

— Что нужно делать? — спросил он.

— Всё. Собирать урожай, помогать с перегонкой, упаковывать поставки, возить товар. Учиться работать с землёй — с моей землёй, по моему методу. И… — Я помедлил. — Принять то, что на участке есть вещи, которые выглядят странно. Скелеты, тыква с характером, розы, которые светятся в темноте. Это часть работы, и об этом нельзя рассказывать. Никому.

— Даже Божилу?

— Даже Божилу. По крайней мере, пока.

Марин молчал. Смотрел на свои руки — большие, в мозолях, перепачканные сажей. Потом поднял глаза.

— Скелет, который полет грядки. Помидоры, которые светятся. Земля, которая гудит. — Он загибал пальцы. — Егор, я вырос в деревне, где у моего деда в погребе жила говорящая мышь, а у соседки корова давала молоко, которое не скисало три недели. Я привык к странному. Вопрос не в странном.

— А в чём?

— В доверии. Ты мне доверяешь?

— Я бы не предлагал, если бы не доверял.

— Тогда по рукам, — он протянул ладонь. — Когда начинать?

— Завтра. На рассвете.

Рукопожатие было крепким, мозолистым и честным. Как всё в этом мире, который я полюбил.

* * *

Первый рабочий день Марина начался с экскурсии. Полной, подробной, без купюр. Ну, почти без купюр — Живко я представил как «управляющего с редким заболеванием кожи», что было, строго говоря, правдой, только заболевание называлось «смерть» и длилось сто двадцать лет.

— Управляющий, — кивнул Марин, пожимая руку Живко. — Рад знакомству.

— Взаимно, — ответил Живко, и его рукопожатие было, как всегда, прохладным и сухим.

Марин посмотрел на руку Живко, потом на его лицо, потом на феску. Я видел, как за его глазами работает мысль. Но он ничего не сказал. Умный парень.

Экскурсия шла по зонам.

Первая зона — томаты, перцы, базилик, мята. Марин тут бывал, знал основы. Я показал ему буферные ряды роз, объяснил принцип: розы фильтруют энергию, овощи впитывают. Чем равномернее распределение, тем стабильнее результат.

— Как ирригация, — сказал Марин. — Только вместо воды — энергия.

— Именно. Ты быстро схватываешь.

— Я не учёный, Егор. Но я фермерский сын. Земля — она везде земля. Просто у твоей есть… бонус.

Вторая зона — буферная, экспериментальная. Розы и овощи в шахматном порядке. Я показал ему, как проверять состояние кустов, как определять, что роза «перегружена» энергией (листья темнеют, бутоны мельчают), как пересаживать при необходимости.

— Записывай всё, — сказал я, протягивая ему чистую тетрадку. — Каждый куст, каждое наблюдение. Это не просто работа — это исследование. Мы создаём метод, которого раньше не существовало.

Марин взял тетрадку. Повертел. Потом достал из кармана огрызок карандаша и аккуратно написал на первой странице: «Тетрадь Марина. Ночное хозяйство. День 1».

Третья зона. Тут я остановился.

— Марин, то, что ты сейчас увидишь, — за пределами обычного. Даже для этого участка.

— Егор, я видел скелет с тяпкой. Меня сложно удивить.

Мы вошли в третью зону. Марин увидел деревце.

Молчание. Долгое, звенящее.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я был неправ. Меня можно удивить.

Деревце стояло в центре зоны, чёрный ствол и золотые листья, и цветок на верхушке мерцал ровным янтарным светом. Добри стоял рядом, неподвижный, как часть сада.

— Это… дерево? — спросил Марин.

— Росток. Корень под участком пророс. Это… длинная история. Я расскажу позже. Главное, что нужно знать: цветок нельзя трогать. Нельзя срывать, нельзя ломать, нельзя даже подносить к нему металл. Это сердце участка. Без него всё остальное перестанет работать.

— Понял. Не трогать.

— И ещё: земля тут горячая. Чем ближе к деревцу, тем горячее. Не стой на одном месте слишком долго, если чувствуешь, что подошвы жжёт.

— Понял. Не стоять, не трогать. Что-нибудь ещё?

— Да. Иногда земля гудит. Это нормально. Не пугайся.