Новый каменный век. Том VI (СИ), стр. 38

— Вака может пустить кровь тем, кто носил с вами одну шкуру. Чтобы вы ослабли, чтобы вдохнули запах крови своей, — сказал Ранд и оглядел соколов, оленей и волков тоже. — И всякому, кто дёрнется к ним, — порежу глотку.

У костра стало заметно тише. Несколько человек перестали жевать. Кто-то отвёл глаза. Каждый наверняка представил конкретное лицо по ту сторону — женщину, брата, охотника, с которым когда-то делил шкуру и пищу.

Это было грубо, жестоко, но справедливо. Я и сам понимал, что Вака может использовать пленников, чтобы деморализовать нас. Это в его стиле. И мы — не должны дрогнуть, ни один из нас.

— В тот миг, как вы наденете белую шкуру. Когда череп зверя укроет ваши лица — вы не будете соколами, волками, оленями. Все вы станете — са-хар, — напомнил я.

Долго я старался внушить, внедрить эту мысль. Нельзя было нарушать строй, даже если будет литься кровь бывших соплеменников. Нас критически мало, каждая потеря — огромный удар, несопоставимый с потерями волков Ваки. Это была ещё одна причина, почему лица будут скрыты. Сама идея «са-хар» освобождает человека от бремени соплеменников.

Маска здесь была не просто способом напугать противника или скрыть лицо. Она позволяла на несколько часов перестать быть самим собой. Сделать то, чего Ранд, Шайя или Ахра, возможно, не смогли бы сделать под собственной личиной.

Никто не возражал, не пытался даже. Может, каждый и думал своё на этот счёт, но выразить это они не могли. Община не прощает тех, кто идёт против неё. Это коллективная порука, которую нельзя игнорировать. Как и в современном мире, те, кто отказывается от общественных норм, кто игнорирует мораль, оказываются отвергнуты обществом.

Но стать изгоем в общине каменного века почти всегда равняется смерти.

— Не забывайте, кто вы сейчас. Не забывайте тех, кто рядом с вами. И думайте о тех, кто придёт после вас, — сказал я напоследок. Нужно было заканчивать. Уходить тоже нужно вовремя.

Я оставил своё племя за спиной. Не всё должен слышать вождь. Пусть едят, спорят, хвастаются и боятся без моего взгляда над плечом. Вождю нужно знать многое. Но если он пытается знать всё — люди вскоре начинают говорить только то, что вождь желает услышать.

— Ха… вождь, значит, — прошептал я. — Да, я — вождь.

Войдя в большой шалаш, я обнаружил Зифа в том же положении, в каком он и был несколько часов назад. Уна и Кон обтёрли его отварами, обработали раны. Ему повезло, и нигде не было нагноений или чего хуже. Даже истощённый, израненный, он оставался очень сильным мужчиной.

После грохота снаружи тишина шалаша показалась почти звенящей. Сквозь шкуры доносился только приглушённый барабанный ритм. Здесь пахло тёплым бульоном, травяным отваром, дымом и человеческим телом.

Сила Зифа теперь угадывалась лишь по строению костей — по ширине плеч, громадным кистям, тяжёлым суставам.

Я присел рядом, взял в руки миску с бульоном. Он был ещё тёплым. Ветер устроился с другой стороны, положил голову Зифу на грудь. Так, словно не было месяцев разлуки.

Зиф дышал неглубоко, и волчья голова едва заметно поднималась вместе с каждым вдохом. Ветер прикрыл глаза. Такое доверие со стороны зверя стоило многого. И даже Уна не удостаивалась его.

— Прости меня. Я не смог спасти Горма, — произнёс я тихо, глядя на бледное лицо неандертальца. Похоже, он почти не видел солнца эти месяцы. — Я рад, что ты жив, Большой Камень.

На имя Горма уцелевший глаз Зифа едва заметно дрогнул.

— Жи… вой… — еле шевеля губами, не открывая глаз, произнёс неандерталец.

— Хочешь есть?

— Да.

Я помог ему приподняться, подправил шкуры так, чтобы голова была под наклоном. Зиф выглядел так, словно был на пограничье сна и яви. Несколько глотков — пауза. Ещё несколько. Медленно, аккуратно, я подносил и наклонял миску. Зиф пил небольшими глотками, бульон тёк у него по бороде, капал на грудь. Так продолжалось до тех пор, пока бульон не закончился. Он не капризничал, не просил больше. Просто лежал и долго смотрел на связанные жерди, на шкуры, на свет очага. Будто заново убеждал себя, что видит настоящее место, а не очередной сон, из которого снова придётся проснуться там.

— Правда? — через время спросил он.

— Что «правда»? — я не понял с первого раза. Слово было редким, не совсем мне понятным.

— Я не там?

Это я понял.

Не в плену и не на Той стороне. Возможно, для него сейчас обе вещи значили примерно одно.

— Ты теперь… — Я хотел сказать «дома», но поправился. — В своём племени.

Он промолчал. Повернул голову и взглянул на Ветра. Тот приподнял голову, встретил взгляд Зифа.

— Большой. Ветер.

— Да, он вырос. Не забыл тебя.

— Хороший ветер.

От Зифа это почти сходило за длинную похвалу. Я невольно улыбнулся.

— Расскажи, что случилось? Что было после того, как… как ты остался там?

Он повернул голову ко мне. И в его взгляде я увидел великую боль. И не меньшую — ярость. Уцелевший глаз разом перестал быть сонным. Пальцы Зифа медленно сжали край шкуры.

Глава 16

Часть 1

— Если не можешь говорить, если хочешь отдохнуть — я приду позже, — сказал я, глядя на истощённого неандертальца.

Он сидел, облокотившись затылком о жердь, и стискивал шкуру. Испещрённые множеством шрамов ладони то сжимались, то разжимались. Зиф отвёл взгляд от меня, глянул на Ветра, и руки понемногу расслабились. Он положил всё ещё крупную руку с выступающими синими венами на загривок волка. Даже сейчас, когда от прежнего Зифа будто остались одни кости, сухие жилы да огромные суставы, ладонь на загривке Ветра выглядела способной обхватить волчью голову целиком. Волк же словно чувствовал, что силы в этой руке теперь почти нет. Не прижимал уши, не ворчал — только шумно втянул носом воздух и остался лежать.

«Что собаки, что волки — существа исключительно социальные. И, как бы претенциозно ни звучало, они способны считывать множество физических и поведенческих сигналов», — я наблюдал за Зифом и Ветром с нескрываемым интересом. Ведь Ветер ни к кому, кроме меня, не проявлял такого отношения. «Если собаки стали чувствительны к человеческим социальным сигналам благодаря тысячам лет постепенного одомашнивания, то у волков это врождённое свойство, пусть и не столь „приспособленное“ непосредственно к взаимодействию с человеком».

— Расскажу, Ив, — пробасил Зиф, смотря на угли очага. — Тогда. Горм ушёл. Вака убил его. Я узнал это. Я хотел убить Вака.

— ААА-АА-АГРАА! — неистовый, почти звериный рёв вырвался из глотки Зифа.

Внутри груди всё разверзлось, словно раскололась скала и её обломки разом навалились на нутро. А поверх будто рассыпали раскалённые угли и окатили родниковой водой, заполонив голову обжигающим паром.

Зиф никогда не ощущал такой боли, такой ярости и такого сильного желания — УБИТЬ! Разорвать! Размозжить конечности! Сломать кости! Проткнуть сердце!

УБИТЬ! УБИТЬ! УБИТЬ!

Лишь одно слово билось в его черепе.

Трава хлестала по голеням.

Мир сузился до одной спины впереди.

Он лишь краем глаза заметил мальчика, что умел бить камень лучше него. Он не говорил об этом. Но это была правда. Мальчик учил его. Умный мальчик. Мальчик привёл в стаю волка. Он нравился Зифу.

Но уже через дуновение ветра в сознании Зифа не осталось и следа от силуэта, мелькнувшего где-то сбоку.

Он нёсся, маша копьём из стороны в сторону, и видел Ваку впереди. Рёв всё ещё рвался из глотки. Руки сжимали древко копья. Горм научил его, как делать такие копья. Он показал, как сушить дерево, как жирить его, чтобы вода не пожрала. А камень он сам показал — как умеет. Горм дал ему камень. Дал ему место у костра.

Горм…

— ВА-КХАА! УБЬЮ!

У него был нож в тёмной руке. Он остановился. Ждал Зифа. Его губы вздёрнулись, обнажив волчий оскал.

— Давай! Я убил Горма! — крикнул навстречу Вака. — Я — ГОРМ!

Зифу было плевать на себя. Плевать на охотников, что бежали к ним за спиной Ваки.