Император Пограничья 30 (СИ), стр. 9

В какой-то момент князь Аничков понял, что проигрывает эту асимметричную войну, не вступив ни в одно сражение, и двадцать третьего послал своих людей перекупить ватаги. Разбилось всё об объём горючего: запаса доставало купить одну ватагу на неделю, а лодок на этом участке Волги было уже два десятка. Бирюк выслушал, цену назвал и в тот же день доложил о разговоре в Симбирск — не из верности, а чтобы наниматель поднять предлагаемую плату.

Топливо было единственной артерией этой войны, и князь Аничков знал, где она идёт: с симбирской базы на Кашпир под Сызранью. Только база стояла на чужом берегу, а атака туда — уже не разбой, а война между князьями, которую в одиночку не ведут. Возили горючее по суше, избегая реки. Соседям Аничков написал и позвонил в первую же неделю.

Ответы пришли с запозданием. Саратовский князь Гагарин отписался через своего юриста, вежливо и обстоятельно. Армию за границу своего княжества он не поведёт: ловить разбойников — забота того, чьё имущество атаковано. Хлеб у Самары он купит хоть завтра, правда, по цене осаждённого города. Царицынский князь Хованский предложил охранный конвой из собственных суд и запросил втрое против прошлогоднего, а когда Самара стала торговаться, поднял цену ещё вдвое. Казанский князь Мамлеев не ответил вовсе.

Помогать не стал ни один, и все трое по одной причине. Самара годами держала причальные и биржевые сборы ниже соседских, и заволжский хлеб шёл на её весы, а не на саратовские, царицынские или казанские. Каждый из троих терял на этом из года в год солидные суммы. Никто не станет вкладываться в то, чтобы конкурент опять отбирал у него доходы. Пока Самара горела, её место делили между собой те, кто уцелел.

От гагаринского «щедрого» предложения Аничков отказался сам, и упрямства в этом не было нисколько. Город кормился тем, что вывозил чужой хлеб. Продать его на месте задёшево значило вслух признать осаду и, что вывозить груз нечем, и продавцы ушли бы к конкурентам. Второй раз менять покупателя никто не станет, так что ушли бы навсегда. Да и слабость демонстрировать соседям последнее дело. Уже плохо, что вообще пришлось звонить им.

Лодок, наполненных лихими людьми, на Волге становилось больше с каждой неделей. Слух о дармовом промысле разошёлся по реке быстрее срамной болезни, и к концу месяца вдоль берегов ходило десятка два лодок, среди них Науму Бирюку по-прежнему принадлежало только восемь. Прочих не нанимал никто.

Этих Аничков и попробовал перекупить, натравив на Бирюка: рубли в городе ещё имелись. Тут он и напоролся на то же, обо что разбилась вся его оборона: нет чести среди воров. Три лодки деньги взяли и не вышли ни разу, посчитав неразумным ссориться с «коллегами по цеху». Четвёртую, которая всё-таки вышла и атаковала его, Бирюк поймал в затоне выше переката и утопил. Больше желающих не нашлось. Считали они просто: на самарский задаток жизнь не купишь, а убивают за него всерьёз.

Двадцать шестого Самара дала единственный за месяц настоящий бой. Три из четырёх уцелевших буксиров взяли по две баржи каждый и пошли вниз, к саратовским пристаням: хлеб надо было сдать хоть кому-нибудь. Шли ночью, потому что днём караван виден с Жигулей за час и засаду ставят заранее. Шли в кильватер, борт в борт не вязались, на головном поставили пулемёт, всю наличную охрану посадили на палубы. Расчёт был простой: вместе как-нибудь отобьются. В узком месте ниже города, где фарватер жмётся к правому берегу и караван обязан сбавить ход, их встретили с трёх сторон.

Ватажные лодки шли без огней и с заглушёнными моторами, но первую очередь дали не с них, а с берега — по рубке головного самарского буксира, чтобы выбить рулевого. Дальше вышло то, чего князь и боялся. Пулемёт бьёт туда, куда развёрнут, а лодки слишком быстро оказались под бортами. На палубах дрались топорами и ножами, потому что очередь в упор клала и своих. Головной буксир без рулевого навалило на камень и развернуло поперёк течения с горящей рубкой. Второй ушёл к городу с дырками в корпусе. Третий взяли на абордаж и увели вниз вместе с баржами и зерном. После этой ночи на ходу у Самары остался один буксир, и от причала он больше не отходил.

Оставшиеся в Самаре баржи могли идти только вниз и только самотёком, и к концу апреля в городе стояло больше сорока таких плавучих «амбаров», и зерно в них начинало гнить.

Первыми отказали в своих услугах страховщики. Обе городские конторы подняли ставку на второй день после пожара, через неделю перестали выдавать полисы на грузы, идущие через самарское плечо вовсе, а к концу месяца одна из них рассчитала приказчиков и заперла двери до особого распоряжения. За страховщиками снялись комиссионеры. Эти скупали в Самаре зерно для иногородних хозяев, а без вывоза покупать было незачем. Следом ушла половина артелей, которым нечего стало разгружать. Хлебная биржа не открывалась с девятнадцатого: хлеба в городе было вдоволь, только вывезти его стало не на чем, а покупать «чемодан без ручки» никто не хотел. Заволжские ссыпщики, занимающиеся скупкой зерна у крестьян и помещиков, ждали, когда просохнут тракты, а дождавшись слуха с реки, не отправили обозов вовсе. Во многих точках Содружества экономили топливо переходя на гужевой транспорт, поэтому остатки империи Меншикова, раскупленные конкурентами, чувствовали себя прескверно.

Пожары Самара пережила бы. Убивал её уход тех, кто держал на себе торговлю. Пристань можно отстроить за месяц, обгорелые баржи — тоже, а вот вернуть уехавшего страховщика нельзя ничем: без полиса баржу не грузят, без груза не нужен причал, без причала не нужен и город.

С двадцатого хлеб пробовали вывозить повозками по земле, чтобы грузить его уже за поворотом Самарской Луки. Апрель для такой затеи — худший месяц в году: тракты развезло, подводы садились по ступицу, разбойники уже на суше тоже шалили, и тонна, дошедшая до нижних весов сушей, стоила вчетверо больше против речной. К двадцать восьмому от этого плана отказались. Про железную дорогу тут и вспоминали с завистью. Проблема заключалась в том, что ближайшая ветка лежала за тысячу километров к северо-западу, между Угрюмом и Муромом, и к волжскому хлебу отношения не имела.

Казна убывала на глазах. Львиную долю её составляли транзитные пошлины, а чужие караваны шли теперь мимо, не приставая, и денег городу не оставляли. Жалованье дружине задержали впервые за многие годы, и младшие офицеры ходили хмурые, думая о том, что пора бы обновить резюме. Это умное слово они услышали от одного из княжеских писарей, но многие понятия не имели, что это за зверь такой.

Двадцать седьмого троих ватажников всё-таки захватили живыми, причём не по доносу: конный разъезд наткнулся на них в прибрежной деревне, где они отсыпались после очередного дела. Допрашивали их жёстко, но получили немного. Имени нанимателя они не знали вовсе. Горючее им привозили на условленное место и отмеряли бочками, расписывался за него вожак. О том, чьи баржи жечь и какие буксиры брать на абордаж, сказали Науму, а тот уже направлял своих ребят. Ни герба, ни бумаги, ни фамилии они назвать не могли. Имя, которое стояло за ватагами, князь знал не хуже собственного, только предъявить его было некому да и улик не имелось.

Тридцатого бояре, у которых на реке гнили баржи с зерном, съехались в Боярскую думу и сидели там до вечера, а вечером вышли к князю всем составом.

— Одних только наших барж на реке одиннадцать штук, Ростислав Данилович, — старший говорил за всех, не садясь и не глядя по сторонам. — Зерно в них преет. Через две недели его останется только вывалить в реку. Больше ждать нечего.

— Вода спадёт, и протоки станут мелью, — Аничков не поднял глаз от стола. — Прятаться им будет негде.

— Вода спадёт в июне, Ростислав Данилович, — старший так и не сел. — К июню мы будем уже не бояре, а погорельцы. И тот, кто нас топит, топит заодно себя: вместо биржи он получит пепел и гниль. Дайте нам сговариваться самим. Хоть с ними, хоть с тем, кто за ними стоит.

Ответа у князя не нашлось.