Император Пограничья 30 (СИ), стр. 40

Позволив себе паузу, я налил воды. С Ферзеном у меня был старый счёт, и потому дальше следовало говорить особенно сухо.

— Гильдия Артефакторов сидит там двести лет и съезжать никуда не собирается. Хозяин города ей не начальник, однако и не посторонний: он распоряжается землёй, стенами, налогами и дорогами, а без всего этого учёные господа никаких чудес не создают. Возьмёте Казань, и глава Гильдии станет ходить к вам за землёй под мастерские и за подписью под каждой новой дорогой. Такого должника нет больше ни у кого в Содружестве, и рядом с этим ваша самарская пристань не стоит упоминания.

Он думал долго и усердно, потому что не сказал ни слова из тех, какими заполняют паузу.

— Один вопрос, — выговорил он наконец. — Если я сейчас двинусь на Казань, первым делом спросят, кому была выгодна пропажа князя. Ответ на этот вопрос будет короткий, и в нём прозвучит моя фамилия.

— При такой драке за престол вину свалят на кого угодно, — ответил я и пожал плечами. — На родню, на дворян, на вас, на меня, на астраханцев. Собаки лают, караван идёт.

Он сощурился, размышляя, случайно ли я поставил себя в этот ряд или нет. Убрать суверенного государя, не оставив ни тела, ни улик, умеют немногие… По крайней мере, так я интерпретировал эту заминку.

Казанский государь исчез поразительно вовремя. Воспользоваться его исчезновением предлагает один-единственный человек в Содружестве, ничего не теряющий от того, что виноватым назовут другого. Вывод из этого складывается сам и остаётся безопасным ровно до тех пор, пока его не произнесли вслух.

Спросить он не мог. Услышав «да», он сделался бы хранителем чужой тайны и уехал бы отсюда связанным по рукам. Или не уехал вовсе. Услышав «нет», он всё равно не поверил бы, а хозяина дома счёл бы лжецом. Оба ответа были хуже незнания.

Поэтому он посмотрел мне в глаза, чуть наклонил голову и перевёл разговор на другую тему.

— Караван идёт… — согласился он. — Тогда поговорим о том, как его вести.

Я не стал ничего добавлять, и на этом мы друг друга поняли окончательно.

— Казань не Самара, — продолжил он уже деловым тоном. — Казань рекой не взять. Через Волгу там стоит мост, а из города идут тракты на целую россыпь городов. Перекрою воду, казанцы поморщатся, но не завоют. Казна у них пополняется не одной лишь пошлиной: там десятки больших и малых ремёсел, да и Гильдия Артефакторов платит в казну немало. Такому городу вставшая река не страшна, только штурм.

— И?

— И штурмовать мне его нечем, — он коротко развёл руками. — Дружина у меня есть, только на такие стены её мало. Там гарнизон, знающий город лучше, чем я свой кабинет, и там десяток дворян, которые сегодня грызутся за престол, а завтра, увидев под стенами меня, помирятся на один день и встанут рядом. Я положу там всё, что собирал пять лет, и в лучшем случае возьму пепелище. Если только… — он выдержал ровно ту паузу, какой требовал торг. — Если только вы не подставите плечо.

Он выбрал верный ход.

— Помочь можно, — согласился я и откинулся в кресле. — Даром ничего не даётся, вы это знаете лучше меня. Мне нужны верные союзники, и не на одно лето.

Он поднял голову.

— Союзники или вассалы?

Он спросил прямо, без «допустим», и от моего ответа для него зависело всё. Вассал получает защиту и перестаёт быть государем; союзник остаётся государем, но рискует сам.

— Союзники.

И вот тут, глядя на то, как у пятидесятилетнего человека разглаживается лицо, я понял, что в замысле, до сих пор жившем на бумаге, появился первый живой человек.

Мне запрещено начинать войну против княжества, а ему не запрещено ничего.

Всё, что он возьмёт, станет его землёй, добытой в его собственной войне, и разбирать здесь Бастионам нечего: суверенный государь дрался с суверенным государем, дело-то житейское.

При этом рисков в чрезмерном усилении собеседника я не видел. Люди меняются, и однажды Киндяков может забыть, кто из нас кому обязан. Прок мне будет от него и в этом случае. Сейчас между Угрюмом и дельтой лежит десяток суверенных княжеств, и каждое означает отдельную войну: свой повод, свои решения, оглядка на Бастионы, а пока я вожусь с одним, остальные успевают сговориться между собой. Эти земли Киндяков может собрать под свою руку сам, а когда он их соберёт, десяти войн уже не понадобится, хватит и одной. Княжество, вобравшее в себя десяток соседей, брать куда удобнее, чем десяток соседей по очереди.

Союзник сидел напротив меня и пока не догадывался, что уже согласился.

— Тогда обсудим цену, — предложил Киндяков и потёр ладони.

Уверен, даже Ярослава задалась бы вопросом, почему я вообще влез между Аничковым и Киндяковым, ведь последний и так искренне обещал мне в прошлый раз свободный проход по реке для армии.

Преследовал я сразу несколько целей. Расширение собственной территории безусловно. Превращение красивых слов в гарантированный результат. Мне нужен не просто свободный проход, а безопасная гавань. Самара под моей рукой — это порт, из которого мои суда выходят по праву хозяина, обеспечивая поставку припасов, если астраханская кампания затянется.

Решение вопроса с Казанью, ведь там мне не обещали ничего: на престол может сесть кто угодно, и обстрел гаубицами по моим баржам окажется весьма губительным. Наконец, тот, кому я помогу этот престол взять, окажется должен мне по-крупному. И заодно он своими глазами увидит, как такие дела делаются, а такой урок запоминается надолго.

— Начну со своей цены, чтобы вы не гадали. Казань будет ваша, и хозяйничать в ней будете вы. Мне от неё нужно немногое. Когда мне понадобится провести по вашей воде суда или полки, вы даёте свободный проход. Мой груз идёт через Казань без пошлины. Казанские мастерские Гильдии берут мои заказы и делают их в срок, а если граф Ферзен решит, что Великому князю Угрюмскому продавать нельзя, объясняться с ним будете вы. Земли я у вас не отрежу и в казну не залезу.

Он осмыслил услышанное быстрее, чем я договорил, и по лицу было видно, что готовился он к куда худшему.

— Принято, — сказал он. — Теперь моя, и она куда мельче вашей.

— Слушаю.

— Денег мне также не нужно, Прохор Игнатьевич. Нужна сущая мелочь, и прошу я её буквально для собственного успокоения.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Власть в Симбирске мой род взял у Меншиковых. Взял не по закону, а по праву сильного, как тогда было принято, и род их не вырезали, увы, а лишь изгнали. С тех пор Симбирском правим мы, и правим неплохо, только у любого недовольного в моём княжестве всегда есть под рукой готовое знамя: законная линия, обиженная и живая.

— Виктор Меншиков, — сказал я.

— Он самый. Внук изгнанного князя, получивший пятнадцать лет каторги на ваших землях. Даже если захочет, истцом в Переславле он не станет, по приговору он лишён прав, и мне это известно не хуже вашего, — признал Киндяков и развёл ладони. — Только суд рассуждает так, а боярская голова иначе. Дворянину для смуты нужно красивое имя, за которым можно встать. Пока носитель этого имени жив и находится в чужих руках, мне приходится о нём помнить, и подобная необходимость отвлекает, знаете ли.

— Чего же вы хотите?

— Одной вещи. Выдайте его мне. Если не выдадите, то не выпускайте никогда: ни по амнистии, ни по болезни, ни за выкуп.

— Второе гарантирую, — ответил я. — Первое — нет. Меншиков досидит свой срок до последнего дня, ни амнистии, ни выкупа, а после срока останется там, где я его поселю, и до Симбирска не доедет никогда.

— Почему не готовы выдать?

— Потому что нет.

Во-первых, Меншикова судили открыто и гласно, и отдай я осуждённого соседу по личной просьбе, всякий понял бы, что приговор был фикцией. Многие вопросы держатся на моём личном слове, а слово, о которой известно, что оно продаётся, не стоит ничего. Во-вторых, союзник, помнящий, чем ты его держишь, надёжнее союзника, забывшего об этом.