Император Пограничья 30 (СИ), стр. 38

Он провёл пальцем по карте, от ковша вниз, к тому месту ниже города, где фарватер жмётся к правому берегу и где в апреле погиб его последний караван. Потом беззвучно зашевелил губами, пересчитывая.

— Тридцать, — сказал Аничков. — Тридцать барж — это живые деньги, каких в казне нет с апреля. Этого хватит, чтобы дожить до нового урожая.

— До нового урожая доживёт город. Вы — только если подпишете.

Он закрыл глаза. Открыл.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен.

Ни торга, ни жалоб, ни попытки выпросить хоть что-нибудь напоследок. Сел, придвинул чернильницу и спросил, в каком порядке составляют такие бумаги, потому что в его роду их не писали ни разу. Я объяснил. Он записывал за мной, как студент, и один раз переспросил про формулу наследования титула.

Присягу назначили на вечер при полной Думе, чтобы те восьмеро во дворе услышали её собственными ушами и им не пришлось узнавать новость от посыльного. Депешу в Симбирск я велел отправить тем же вечером,.

Выходя, я оглянулся на человека, который писал за столом ровным почерком, изредка поправляя очки. Спасал я не его. Через месяц на этом месте сидел бы человек из Симбирска, и всё, что мне от него понадобится, решалось бы уже не в Самаре. А на того князя у меня свои планы…

Первая костяшка домино упала не от удара, а от короткого нажатия пальцем.

Оставалось подтолкнуть следующую.

Глава 13

Депешу привезли в половине девятого утра, и Максимилиан Платонович узнал печать с коронованным вороном, прежде чем прочёл имя отправителя. Мокшанов шагнул принять бумагу, однако князь отвёл его руку и вскрыл пакет сам.

Внутри лежал один лист.

«Настоящим уведомляю, что двадцать четвёртого июня сего года город Самара со всеми принадлежащими ему землями, водами и подданными принёс присягу Великому княжеству Угрюмскому и принят под мою руку. С означенного числа всякое вооружённое посягательство на самарские земли, воды и подданных будет рассматриваться как посягательство на Великое княжество».

Ниже стояли ФИО, титул и подпись.

Ни строки объяснения, ни полслова о прежних уговорах, ни следа неловкости у того, кто это писал.

Дата была вчерашняя, и в ней заключалось самое неприятное. Чтобы поспеть к утру, письмо составили прямо в Самаре и отправили фельдъегеря немедленно, не дожидаясь когда новость доползёт сюда сама. Значит, о симбирском князе подумали отдельно и заранее, отвели ему в чужом расчёте особое место и выслали бумагу так, чтобы она пришла первой. Уведомление было не любезностью соседа, а частью некой игры. Угрозой в мягкой обёртке…

Максимилиан Платонович постоял, разгладил лист ладонью и отошёл к окну. За окном лежал Симбирск, столица владений человека, у которого до вчерашнего вечера всё складывалось… удачно, и это было горше всего.

За этой бумагой стояли четыре месяца работы. Зима ушла на наём и уговоры, а с апреля, едва река очистилась ото льда, лодки Бирюка не выпускали с самарского рейда ни одной гружёной баржи, и город встал разом с двух концов: заволжские ссыпщики, услыхав про перекрытую реку, попридержали хлеб и до самарских весов не довезли ни воза.

Речным ватагам платили драгоценным топливом, выкроенным из собственных запасов. Каждый месяц этой войны стоил ему сверх того страховой надбавки на собственные грузы: страховщики подняли ставку по всей средней Волге, не разбирая, чьё судно идёт. Платил он её без ропота, потому что с июля брать эту надбавку стало бы не за что.

В апреле Аничков попробовал вывозить хлеб телегами в обход Луки и через восемь дней бросил: тракты после зимы не просохли, подводы садились по ступицу, обозы грабили, а тонна по земле выходила вчетверо дороже против реки. С того дня он не вывез ничего. Сорок с лишним барж, гружённых ещё до перекрытия реки, третий месяц стояли на самарском рейде: зерно в закрытых трюмах грелось и прело, и каждая неделя стоянки уничтожала часть груза, постепенно обесценивая его. На это и рассчитывал Киндяков, пытаясь экономически задушить оппонента.

В сызранском затоне тем временем стояли наготове буксиры, каких у Аничкова уже не осталось, и увести этот хлеб в первый же день значило показать городу, что при новом хозяине река открылась, а город возрождается. Ждали своего часа приказчики: в первую же неделю им предстояло восстановить работу порта, заново запустить биржу и таможню. Била копытом дружина, готовая войти без единого выстрела в сданный без боя город, когда к июлю Аничкова окончательно прижмут собственные бояре. У его помощника Мокшанова в чёрной книжице каждая трата стояла отдельной строкой, и князь, собственноручно подводивший итог, помнил его до последней тысячи.

Всё это за одну ночь потеряло смысл.

Самара легла под Угрюм. Наум Бирюк узнает об этом раньше всех: его лодки прячутся вокруг города. Объяснять ему ничего не придётся, тот наверняка уже в курсе. Значит, лодки уйдут с реки, зерно с самарского рейда вывезут чужие буксиры, казна Аничкова снова наполнится, а боярам при живых деньгах незачем отрекаться от своего господина. Все расходы обернулись чистым убытком, и взыскивать его было не с кого…

— Позволите распорядиться? — тихо спросил Мокшанов от двери.

— О чём?

— О… работниках господина Бирюка. Платёж за июль на этой неделе.

Одиннадцатый год Игнатий не называл ни одну вещь её именем, если у неё находилось имя поприличнее: речные душегубы ходили у него в работниках, поджог значился происшествием, а взятка проходила дорожными издержками. В чёрной книжице всё это выглядело так пристойно, что не стыдно было бы предъявить её и в Переславле.

— Не платить.

Управляющий княжескими делами записал это и больше ничего не сказал.

Обида вспыхнула особенно ярко позже, когда Максимилиан Платонович до конца осознал размер убытков.

Не так уж давно он поднялся на борт чужого судна без охраны. Всех он оставил на своём теплоходе, прекрасно понимая, что о трагической судьбе князя Юсупова в Содружестве говорят до сих пор. Смысл поступка читался без переводчика: я разговариваю с тобой как равный, и мне хватает духа подтвердить это делом. В ответ он услышал: «Угрюм не смотрит на среднюю Волгу…». После этого прозвучало что-то ещё, но вторую половину он слушал уже вполуха: в голове щёлкали счёты. Пусть у Угрюма голова болит, кто там жжёт его баржи; средняя Волга оставалась за ним, и это было главное.

Киндяков тогда вернулся на свою палубу почти счастливым. Река была поделена. Внизу оставалась Астрахань со своими бедами, наверху Великий князь со своими, а между ними лежала золотая середина, и она вся была его. Ну почти… К июлю он забрал бы Самару, за ней Хвалынск с Вольском, а через год, самое большее через два, объявил бы себя новым Великим князем, ни у кого не спрашивая позволения, потому что оспорить это было бы уже некому.

Теперь выходило, что стола, за которым он видел себя вторым игроком, не существовало вовсе.

Именно это жгло сильнее убытка. У него отняли город, да, но главное, с ним даже не сочли нужным поговорить: прислали вежливое уведомление, доставленное за одну ночь, и на том закрыли дело.

Мокшанов дождался, пока господин обернётся, и предложил единственное, что тут вообще можно было предложить:

— Прикажете написать в Угрюм? Я подготовлю за час.

— И что мы напишем? — горько хмыкнул Максимилиан Платонович.

— Что Симбирск полагает достигнутые ранее договорённости нарушенными и просит разъяснений.

— Великий князь прочтёт это между делом и забудет к обеду, — князь отмахнулся. — Письмо можно не заметить, Игнатий Саввич. Посланца можно отправить обратно ни с чем, и это ещё будет вежливо.

— Тогда кого послать?

— Никого. Поеду сам.

Сказал он это спокойно и услышал в собственном голосе то, чего сам от себя не ждал: он не сомневался.

Второй раз за свою жизнь ему предстояло первым сделать шаг к человеку, которого он имел все основания опасаться и ненавидеть. В прошлый раз он перешёл на его борт. Теперь оставалось войти в его дом. Оба раза князь поступал так, потому что прекрасно видел, до чего доводит вражда с молодым и дерзким правителем Угрюма. Тот сметал все препятствия на своём пути, а репутация его всё сильнее разлеталась по миру. Она же останавливала многих из тех, кто и рад был бы осадить наглого выскочку. Словно бы предупреждала, что конфликтовать с ним вредно для здоровья. О тех, кто всё-таки пробовал, в Содружестве говорили тише и в прошедшем времени.