Император Пограничья 30 (СИ), стр. 33

Сверху опустились тонкие металлические полосы и замкнулись вокруг него. Воздух под ними опал, как парус в затишье. Боярин Тарбеев упал на колени посреди развороченного настила, подчиняясь чужому давлению. Подняться он не смог бы, да и было незачем. Аэромант только слушал, как из-под каменных сводов на берегу голосят местные.

Драка кончилась.

Считать я начал сразу, потому что до рассвета оставалось часа три, а утром по реке пойдут чужие лодки.

Из семерых четверо были мертвы. Троих взяли живыми: аэроманта, геоманта и того, кого Плахов достал из воды и кто выжил вопреки всему. Немагов на лодках было восемь; четверо утонули, когда лодки распались, троих вытащили баграми. Звягина, того самого беглого капитана с Чёрной Косы, сняли с оставшейся лодки последним; сопротивления он уже не оказывал.

Из своих я потерял только наёмного речника Ерофея. Раненых было четверо, из них один тяжёлый — Пантелеев, неудачно приложившийся затылком при падении с борта о речной камень. Не будь череп усилен алхимией Зарецкого, отправился бы на пир к Всеотцу. Марков сидел у лабаза, придерживая руку, и на уговоры лекаря отвечал, что подождёт, потому что раненые ждать не могут.

В трюме мы потеряли двоих пленников за счёт самого первого воздушного удара. Из посторонних убило сторожа при лабазе, сломало руку плотовщику, а приказчику хлебной конторы обожгло спину. Убитый лежал на настиле ничком, в шаге от склада, который он отпирал годами.

Пленных вывели к костру и поставили на колени, предварительно нацепив на каждого тончайшую аркалиевую цепочку. Вот тут и началось самое любопытное.

Боярин Тарбеев, представившись, поднял голову и потребовал у окружающих его гвардейцев, чтобы с него сняли путы. Голос у него был ровный, но искусственный. Иными словами, он бравировал, демонстрируя уверенность, которой не испытывал, и на моих людей не смотрел вовсе.

— Я дворянин Астраханского княжества и маг ранга Магистра, — сказал он. — Вязать меня как мужика вы права не имеете. С наёмниками я не разговариваю. Позовите того, кто у вас за старшего, и извольте объяснить, на каком основании вооружённые люди напали на подданных астраханского государя.

Геомант рядом с ним говорил тем же тоном, только злее. Он пообещал, что за эту ночь ответит вся ватага целиком, потому что род Бекетовых стоит на астраханской земле четыреста лет, а всякая падаль, поднявшая руку на такой род, кончает одинаково. Третий молчал и смотрел в огонь, но подбородок держал так же высоко.

Дементий двинулся было к ним с вполне понятным желанием, и я его остановил.

Пусть чешут языками. Человек, который держится за своё имя, выложит всё сам, как только поймёт, что это имя ничего не стоит для тех, кто держит его жизнь в своих руках.

Речь свою боярин закончил тем, что потребовал офицера, равного себе по крови.

— Я не офицер, — сказал я, выходя к костру. — Платонов Прохор Игнатьевич. Великий князь Угрюмский, Владимирский и далее по списку.

Сначала на лице у боярина не изменилось ничего: имя он услышал, но смысл ещё не осознал. Потом он перестал дышать. Потом посмотрел мне за плечо, на перекошенный настил, на обломки собственных лодок, на кровавые пятна и следы разрушений, и всё это, надо полагать, сложилось у него в один простой вывод.

Спесь сходит быстрее, чем загар. У Бекетова затряслись руки, и он спрятал их между колен, чтобы не было видно. Третий, до того молчавший, заговорил и уже не мог остановиться, говорил не по делу, а всё подряд: про жену, про матушку, про то, что его позвали в кабинет князя, и он не мог не пойти. Под ним натекла крайне жалкая лужа. Никто из наших не засмеялся, и я этому был рад. Значит, не зря тренировали их.

Боярин Тарбеев сглотнул и произнёс совсем уже другим, почти по-детски обиженным голосом:

— Нам сказали, что вас здесь не будет…

— Как видите, — ответил я, — вас неверно проинформировали. Кто именно сказал, кстати?

Дальше говорили все трое, и Императорская воля понадобилась мне только для того, чтобы отсеять враньё, которого почти и не было.

Приказ они получили не от генерала Жемякина. Князь собственноручно распорядился настичь конвой и перебить всех пленных. Ни один из них не спросил, за что, потому что дворянин князю таких вопросов не задаёт.

Шли они, твёрдо рассчитывая, что меня при конвое нет, исходя из длительности путешествия по Волге. Расчёт был верен во всём, кроме одного: вертолёта он не учитывал, как и, впрочем, желания целого Великого князя трястись по реке с матросами. Такое в Содружестве не понял бы ни один дворянин.

Дементий стоял за моей спиной и слушал молча, и молчание его было выразительнее любой ругани.

— Взятых нынче держать и учитывать отдельно от прежних, — велел я. — Этих троих беречь так, чтобы они не пострадали даже от насморка: они нужны мне живыми, в здравом уме и способными давать показания. Лекарю помогать во всём. И узнайте, как звали сторожа и есть ли у него семья.

К приказчику хлебной конторы я подошёл сам и сказал, что убыток товариществу возместят полностью и что свидетелей я прошу не разъезжаться до утра. Он всё понял неправильно, побледнел и стал уверять, что ничего не видел и вообще у него амнезия. Я объяснил, что видел он как раз то, что нужно, и что за это ему заплатят. Эта новость его изрядно обрадовала. Целебная сила жадности, способная одолеть даже страх, во всей красе.

В тот же вечер после возвращения в Угрюм вызванным для этой цели вертолётом я созвал Петра Павловича и Коршунова.

Выслушав доклад, Стремянников-старший сложил руки на животе и свёл всё дело к шести пунктам, поочерёдно загибая пальцы, и фактически подтвердил мои собственные соображения.

Первое — состав отряда. Мы взяли троих дворян: Тарбеева, Бекетова и Жильцова. Их родословные имеют вес, которого не имеют, увы, жизни простолюдинов. От собственных дворян не отопрёшься: слова «я их не знаю» при любой публике прозвучат явной ложью.

Второе решало всё. Генерал Жемякин распоряжался стражей и только ею; поднять в поход семерых дворян-магов мог лишь государь. Отдельно доказывать, что приказ отдал он сам, не требовалось: семеро родовых дворян не подчинились бы генералу. С теми, кого мы взяли под косой, всё было наоборот: там были рядовые стражники, которыми мог распоряжаться генерал. От них князь мог откреститься играючи.

Третье — клятва, принесённая публично, в присутствии нотариуса и трёх свидетелей. Все три пленника согласились поклясться публично в правдивости своих слов. Тарбеев сам вызвался это сделать: ему казалось, что так он выкупает себе жизнь.

Четвёртый довод я своими руками создал ещё в апреле, не зная, что он мне пригодится в таком виде. Камышинская формула: хозяин отвечает за проступки своих людей; если он над ними не властен, то не вправе мешать другим призвать их к ответу. Значит, астраханский князь либо отдал приказ совершить явно противоправное и бесчестное деяние, либо не управляет ни армией, ни собственным дворянством. Перед соседями второе хуже первого.

Пятое — истребование отчёта. Палата обяжет князя собственноручно объяснить, что делали семеро его дворян на том берегу и почему причинили убытки чужому имуществу. Признает судебную власть Палаты, будет отвечать по существу; отопрётся, нарвётся на санкции со стороны иных княжеств.

Шестым доводом было моё присутствие, и тут Пётр Павлович поморщился. Само по себе оно ничего не доказывало: сочувствовать мне в том зале было некому. Важно было другое. Если отряд одного государя нападает на другого и за этим ничего не следует, завтра то же самое проделают с любым из тех, кто сидит в зале.

Я возразил, что нападать на меня они не собирались: меня там не ждали.

— И это ничего не меняет, — сказал он, подняв палец. — Умысел имеет значение, когда отвечает частное лицо. Здесь отвечает государь, и всем будет достаточно самого факта нападения. Ровно как было со смертью Юсупова. Масса смягчающих обстоятельств, а какая поднялась шумиха…