Император Пограничья 30 (СИ), стр. 31

Сам я вернулся к конвою накануне вечером. Вертолёт сел на выкошенном лугу в укромном месте, где меня подобрала лодка с Чайки, и в ту же ночь винтокрыл ушёл обратно в Угрюм. Я по-прежнему ходил в куртке без знаков различия, стараясь не выделяться. Пленники обошлись мне дорого по затраченным усилиям, и вся их ценность заключалась ровно в том, что они послужат отменной наживкой. Я не сомневался, что моё послание Вадбольскому заставит его действовать импульсивно, сотворив какую-то глупость.

Голова, оставленная в астраханской спальне, обязана была что-нибудь сдвинуть с места, и я перебирал по дороге, что именно: бегство, торг через посредника, обращение в средства массовой информации с жалобой на неизвестных злодеев, попытку подкупить кого-то из моих соратников.

Вода стояла тёплая, как парное молоко. Над затоном висела мошкара, тянуло тиной и мокрым деревом, у трактира кто-то, не имеющий ни слуха, ни голоса тянул бесконечную бурлацкую песню, пока его не увели спать.

Дементий, вечно настороже, засёк их первым.

Он стоял у кормового кнехта, повернув голову вниз по течению, и с минуту молчал. Потом сказал вполголоса:

— Три лодки, около километра. Идут на вёслах. Двигатели выключены.

— Люди?

— Не вижу, Прохор Игнатьевич.

Мы притушили носовой фонарь и развели гвардейцев по бортам. Часовым я велел остаться на местах и не дёргаться, чтобы с воды пристань выглядела так же обыденно, как час назад. Зимин с Марковым ушли на нос, Плахов встал у сходней. Разбудить полтораста посторонних гражданских и прогнать их с берега я не мог: на это ушла бы четверть часа, а заодно раскрылся бы весь наш обман.

Первый удар пришёл раньше, чем лодки коснулись свай.

Воздух над настилом сгустился и хлестнул переливающимся бичом. У меня заложило уши, река вдоль борта просела и брызнула в стороны, а обоих часовых снесло за борт, будто их там и не стояло. Обычным людям подобное заклинание переломало бы кости, гвардейцы отделаются ушибами. Штабель бочек разметало по берегу, из трактира вылетели все четыре ставни разом, и над пристанью встал крик — не наш, а тех, кто спал у костров.

Размышлять тут было не о чем. Так работает аэромант ранга Мастера, а то и выше, и в речных ватагах таких не бывает.

Следом ударили огнём, но не по самой палубе, а по низу борта, туда, где у сухогруза начинается трюм и где лежали связанные люди. Обшивка занялась сразу в трёх местах, изнутри заполошно закричали.

Плахов молниеносно сбил огонь водой, поднятой прямо через леер, и тут же поставил вдоль борта стену высотой в три роста. Вторая струя огня легла на неё и ушла паром. Я успел подумать, что Тихон второй раз за месяц заслужил премию.

Значит, пришли не спасать своих. Огнём не шарашат по трюму, где держат соратников. От них решили банально избавиться.

Дальше начался бой, какого на этой реке за долгие годы не случалось ни разу.

Ответить я мог сразу, и через полминуты схватка закончилась бы. Только не так, как мне было нужно. Боевого мага такого уровня на воде не удержишь: после первого же моего полноценного удара уцелевшие рассыпались бы по протокам и скрылись под яром [1]. К утру у меня остались бы пустые лодки, безымянные трупы и ни одного пленного, которого можно предъявить. Взять их живыми можно было только на суше, после того как все сойдут с лодок и втянутся в драку. До тех пор показываться я не мог.

Была и вторая причина не спешить. Моя и чужая магия накрыли бы не только настил: на берегу метались паникующие полторы сотни человек, и они попали бы под удар с обеих сторон.

Поэтому первым делом я прикрыл гражданских, стараясь чрезмерно не фонить силой.

Берег между кострами и лабазом вздыбился. Из глины выросли десятки мелких каменных куполов, накрывших артель, трактир и всех, кто не успел разбежаться. Своды их получились практически глухими за исключением пары тонких вентиляционных колодцев; из-под них до конца боя доносились испуганные крики. Приказчик хлебной конторы остался снаружи: он тараканом полз к сходням, прижимая к животу зелёный сундучок, и успел выбраться на четвереньках прежде, чем края свода сомкнулись.

Пока я занимался этим, лодки тем временем причалили, и на настил высыпали семеро, растянувшись, чтобы не мешать друг другу. Двигались они без суеты, сжимая жезлы, каждый знал своё место. Первым же движением они подняли общий барьер. Вперёд не пошли: превратили настил в огневую позицию и ударили из-под защиты по бортам.

Гвардейцы встретили их кинжальным огнём бортов и с ходу всё-таки уронили одного: перекроенный Зарецким боец находит цель и стреляет быстрее, чем успевает среагировать неподготовленный противник. Дальше моих бойцов начали теснить.

Аэромант накрывал ударами весь настил. Сам он не стремился убить: сбивал гвардейцев с ног, остальные били по тем, кто оставался без прикрытия. Пантелеева снесло каменной глыбой с судна вместе с вырванными досками. Пиромант, приземистый и широкоплечий, держался в центре строя и бил по тем, кто пытался высунуться из-за леера для стрельбы.

Марков остался на носу сухогруза и поднял за кормами лодок ледяную гряду, заперев их у свай. Зимин ударил оттуда же. Ледяные колья врезались в общий барьер, и тот вспыхнул белым по всей дуге. Большинство кольев рассыпалось ледяной крошкой, но на стыке двух частей барьер прогнулся. Следующий кол вошёл точно в слабое место, пробил крайнего астраханца на уровне живота и опрокинул его на спину. Остриё с треском вошло в доски, пригвоздив мага к настилу. Тот выгнулся, обеими руками вцепился в лёд и несколько раз ударил каблуками по доскам. Жезл выпал из пальцев, прокатился по настилу и ушёл в воду.

В ответ ударил второй Магистр-геомант. Из воды у самого носа поднялся каменный столб и ударил в борт. Корпус рвануло от причала, заставив всё судно покачнуться и застонать, а Маркова перебросило через леер с высоты на брёвна. Он поднялся, но правая рука была неестественно изогнута.

Их гидромант не пытался подавить Плахова, а ловил его же воду и разворачивал против нас — редкий, красивый приём, требующий мастерства. Тихона я потерял из виду, когда водяную стену пробило во второй раз.

Двое вырвались из-под общего барьера, прикрылись личными щитами от автоматного огня и пересекли сходни, оказавшись на сухогрузе. Не останавливаясь, они побежали к люку, ведущему в трюм. Дементий с четырьмя гвардейцами встал у них на пути.

С начала боя не прошло и минуты. Трое Мастеров и двенадцать гвардейцев против семерых, из которых пятеро — Мастера, а двое — Магистры. Гвардейцам помогали переделанные тела и выучка; приданные маги держались на одном упрямстве. Ещё минута-две, и они бы не удержались.

Всю весну я работал вполсилы, и не по своей воле. У наливной баржи не ударишь в полную мощь, потому что неосторожная искра погубит плоды любой победы. На чужом берегу не выйдешь за два километра, отмеренные Переславской Палатой, потому что к утру это станет заголовком, а из десятка заголовков складывается обвинение и репутация. В засаде под косой нельзя было убивать, потому что мёртвый не отвечает на вопросы. Здесь подо мной лежал сухогруз с солью, вокруг чернела вода, свои держались из последних сил, а впереди колдовали люди, которых мне не требовалось жалеть. Живыми нужны были не все: чтобы предъявить их Содружеству, хватит и двоих.

Все враги покинули свои лодки, а почти все посторонние оказались в безопасности под куполами.

Тогда я и вышел из-за рубки.

[1] Яр — обрывистый крутой и высокий берег реки, озера, склон оврага, обрыв.

Глава 11

Боярин Тарбеев, был единственным в астраханском отряде, кто добровольно связал свою жизнь с военным делом. Он частенько сотрудничал с ратными компаниями, азартно охотился на Бездушных, дрался с магами на поединках, реальных и учебных, и проиграл за это время всего дважды. Оба раза в учебном зале противнику на две ступени выше. К сорока трём годам он относился к каждому бою как к привычной работе и заранее знал, чем она закончится.