Император Пограничья 30 (СИ), стр. 22

Остальное сделала отцепка. Пока топливо шло из пробоин на воду, матрос на корме успел рубануть по канату дважды. Буксир прибавил ход, и связка, вытянувшись, поползла вперёд, а брошенная баржа осталась позади. Рвануло на ней через минуту с небольшим, когда между ней и кормой было уже метров сто, и с буксира в жёлтом свете видели, как огонь расходится по воде широким пятном и как оно отстаёт. Тысячу тонн я на этом потерял, остальное дошло до Мурома, зато никто из людей не погиб.

В ночь на двадцать третье, выше Дубовки, нападение и вовсе отбили. Перестав к тому времени держать катер у борта, Дементий высылал его вперёд, за полкилометра, чтобы встречать гостей до того, как те встанут на позиции. Нащупал он их первым, только и они услышали катер задолго до того, как он подошёл: мотор на воде слышно дальше, чем видно что бы то ни было. Встретили гвардейцев сосредоточенным огнём с трёх лодок сразу, и гидромант Шадрин поднял воду перед носом стеной, чтобы принять очереди на неё. Драки не вышло. Отстреливаясь, лодки развернулись и скрылись в темноте.

Оба раза противника преследовали, и оба раза впустую. Лодка на вёслах не шумит, так что уходили они от нас по слуху, а мы за ними шли вслепую. Половодье ещё держалось, вода стояла в кустарнике, и лодка проходила там, где летом суша, поэтому направлений у них было столько же, сколько проток. Ни следа на воде, ни стоянки на берегу: к рассвету обе группы гвардейцев возвращались пустыми.

Эту вторую ночь группу сопровождал Скальд. Летел он неохотно, жалуясь всю дорогу от Угрюма.

«Ты хоть представляешь, каково махать крыльями над этой лужей? — ворчал он у меня в голове. — Ни одного приличного потока! Над сушей я парю, как подобает благородной птице, а тут тружусь, будто галка помойная. И ради чего? Ради того, чтобы посмотреть, как какие-то немытые люди гребут в темноте».

Будут орешки.

«Орешки! — отозвался Скальд с высоты оскорблённым клёкотом. — Мелкие, я полагаю? И, разумеется, пресные?»

Вот чё-ты прибедняешься⁈ — не выдержал я. — Тебя хоть раз такими кормили⁈ Крупные и солёные.

«Вот с этого и надо было начинать. И учти, я считаю. В прошлый раз ты остался должен четыре штуки».

В момент нападения я пристально следил за этим, и чем дальше, тем меньше мне это нравилось. Обычная ватага в какой-то момент дробится: одна лодка уходит в протоку, другая жмётся к берегу, третья бросает всё лишнее, чтобы идти легче, и через полчаса ты гоняешься за тремя лодками в трёх разных местах. Эти шли строем. Держались стрежня [2], где течение само тащит, ничего за борт не бросили и ни разу не сунулись под берег, не разойдясь даже там, где впереди открылось два потенциальных хода.

Лодки дошли до границы царицынских вод, сбавили ход и исчезли в поднявшемся тумане, настолько плотном, что его не взяло даже улучшенное зрение ворона.

— Драться они с нами не хотят, Ваше Высочество, — сообщил Дементий, когда я позвонил ему по магофону. — Мы им неинтересны. Им нужно железо с горючим, и если на пути встаёт катер, они уходят и приходят завтра в другом месте. Обидно даже. Мы к ним со всей душой, а они от нас, как от налоговой. Оборону я выстроил, а дальше упираюсь в пустой берег: жечь нечего. За две недели по этим — ни склада, ни стоянки, ни одного человека, которого можно было бы взять за шиворот и потрясти…

Двадцать четвёртого Коршунов свёл всё, что накопилось за две недели, и по своему обыкновению выложил чётким докладом.

Первым лёг месячный свод по всем нападениям на Волге, из которого Родион вычеркнул те, где след кончался на стоянке со складом, потому что там всё было давно понятно.

— Осталось пять случаев, Ваше Высочество, считая последнюю попытку, — сказал он. — Три по вашим караванам, два по чужим, и в этих пяти ни разу ничего не взято. Ни бочки горючего, ни каната, ни даже расшитых сапог с покойника. Появляются, работают чётко и уходят, а добро остаётся плавать. Разбойник так себя не ведёт: у него промысел. Мозги у меня набекрень и глаза в кучу от такой арифметики.

— За две недели пять… — протянул я, — а до мая ни одного.

— В том и дело. До мая на реке пировали ватаги, и они хотели разбогатеть. С двенадцатого числа на реке появился кто-то ещё.

— На кого думаешь?..

— Дальше всё просто, Прохор Игнатич. Складываем то, что уже имеем, — сказал он. — Разбойников на реку нагнал Киндяков, и это у нас доказано клеймом на бочках и фамилией того, кто их развозит. Симбирский князь кормит их соляркой, он же пытается захватить Самару, и всё идёт к тому, что до конца месяца с этим справится. Теперь смотрите: те, кто жжёт ваши баржи, работают там же, где ходят его лодки, и уходят туда же, откуда никто их не выковыривает. Кто на реке хозяин лихой вольницы, тот на реке хозяин и всему прочему.

— Мотив?..

— Думается мне так, мотив у него двойной. Первый: ему нужна река без чужих караванов, потому что через недели-две он будет штурмовать Самару, лишние глаза на реке ему во время войны не нужны. Второй: Аничков уже отказал Киндякову, и когда дело дойдёт до битвы, самарский князь побежит искать заступника, а главный заступник на всё Содружество один, — Родион весьма характерно кивнул в мою сторону. — Киндяков видел, чем кончился Белгород: вы вошли в чужое княжество и посадили на трон свою княгиню, а Дашков остался с носом и контрибуцией. Ему нужно, чтобы к тому дню вы тушили собственный пожар и считали убытки, а не смотрели на среднюю Волгу.

— Люди-то у него на такую работу есть?

— У него три города, неплохая армия и полная казна, — Родион развёл руками. — Отобрать полсотни человек, посадить их в лодки и велеть жечь чужое — тут ни гения не надо, ни колдовства. Надо только не бояться, что дознаются. А он и не боится: всё, что мы до сих пор находили на реке, вело к бандитской вольнице, а он её к себе не пускает близко.

— Тогда зачем ему вообще дались ватажники? Свои люди у него есть, и они, как ты говоришь, вполне справляются.

Коршунов подумал недолго.

— А это, Прохор Игнатич, и есть самое красивое место в его затее. Вольница ему нужна не вместо своих солдат, а как прикрытие для них. Пока река кишит ватагами, любое нападение считают разбоем, и считают правильно в девяти случаях из десяти. Его лодки ходят внутри этого шума и ничем из него не выделяются.

Версия имела право на существование. Она объясняла многое и даже объясняла, почему нас не грабят: тому, кто платит соляркой бандитам, чужая солярка не нужна вовсе, ему нужно, чтобы её не было у меня.

Складно. Слишком складно. Когда известный подозреваемый объясняет всё до последней мелочи, это чаще говорит о том, что подозреваемый у нас лишь один, чем о том, что он реально виновен. Впрочем, проверить это следовало прежде, чем действовать.

— Берём посредника, — сказал я. — Как его там?.. Того, кто возит бандитам горючее от Киндякова. И как только он у нас запоёт, зовём князя на душевный разговор.

— Приедет ли?

— Приедет, — я забрал у него сводку. — Один раз в жизни каждому приходится выбирать между неприятной поездкой и очень неприятными последствиями.

Тридцать первого мая, к вечеру, я третий час смотрел на воду с судна, стоявшего на якоре посреди Волги у симбирских плёсов.

Место я выбрал сам, причём именно за пустоту. На берегу всякий разговор идёт в чьём-то доме: у одного за спиной свои люди и свои стены, а второй сидит гостем, тратя половину сил на то, чтобы это не влияло на его ответы. Река же не принадлежит никому. На ней нет ни хозяина, ни гостя, и разговор идёт о деле с первой минуты, потому что пускать пыль в глаза и пыжиться здесь бессмысленно.

Пришёл я с запасом в час, и это тоже было решено заранее: тот, кто приходит вторым, всегда подходит к чужому судну, а не к пустой воде.

Улёгшийся к вечеру ветер оставил воду гладкой и тяжёлой, как масло, и в ней стояло опрокинутое небо с длинными розовыми полосами. С левого берега тянуло дымом от подожжённой прошлогодней травы. Комары поднялись от воды сразу же, и гвардейцы на палубе стояли, не шевелясь, потому что отмахиваться при мне считали неприличным. Комар не разбирает чинов и не знает, что при государе пить кровь неприлично, поэтому работал по площадям и был единственным на реке, кого моё присутствие ничуть не стесняло.