Император Пограничья 29 (СИ), стр. 50

Корреспондент открыл рот и не успел возразить, потому что я не дал ему такого шанса, продолжив говорить.

— А теперь покажите мне хоть одного помещика, которого я наказал лишь за идеологические разногласия со мной. Боярин, прости господи, Шубин? Наказан за призывы к свержению власти, и приговор ему выносил суд, а не я. Боярин Насакин? Растлитель детей и клиент дочерней организации Гильдии Целителей. Боярин Кисловский, укравший у княжества сотни тысяч рублей через фиктивных сотрудников в своём Таможенном приказе? Так где те невинно убиенные аристократы, из-за которых остальные аж спать не могут от страха за свою семью?.. Вы их не назовёте, потому что их нет. Зато я могу вспомнить троих ярославских помещиков, которые в ходе пилотной программы по оценке эффективности аренды подали в суд на казну из-за заниженных ставок, установленных государственной комиссией, и оценку в ходе суда пересмотрели в их пользу. Все трое живы, до сих пор владеют землёй и при деньгах, — я обвёл взглядом зал.

Оппонент поняв, что я не собираюсь подыгрывать ему начал судорожно искать контраргумент.

— А если ваш читатель боится, — закончил я, — пусть спросит себя честно, чего именно. Реформы — или того дня, когда выяснится, что работать он не умеет, служить не умеет, хозяйство вести не умеет, и держава прекрасно обходится без него.

«Вечерний колокол» пошёл на второй заход, и на этот раз издалека.

— Последний вопрос, Ваше Высочество. Двадцать три рода и княжества подписали открытое письмо с осуждением ваших действий в Белгороде и вашей реформы. Княгиня Одоевская назвала это защитой сословных прав от произвола. К письму присоединились Их Светлости князья Вадбольский и Долгоруков, а также княгиня Хилкова. Ходят разговоры о торговой блокаде ваших земель. Вы рискуете оказаться в изоляции.

Слово «блокада» повисли над рядами, и зал притих.

— Двадцать три подписанта, — повторил я. — Надо же. Список я, к слову, прочитал целиком, чтение прелюбопытное.

Я хмыкнул и продолжил:

— Княгиня Одоевская называет это защитой сословных прав. Пусть назовёт хоть одно право, которое я отнял у дворянина её княжества. Ни одного, потому что мой указ там не действует и действовать не будет. Пугает их не произвол, а собственные крестьяне, которые завтра узнают о реформе и спросят, почему у соседа за Волгой земля своя, а у них барин и…

Я было хотел сказать, что чьё-то поместье может загореться, но не стал договаривать, чтобы не читать в завтрашней газете, что подрыватель устоев и радикал Платонов призывает к бунту и самосуду над дворянами.

Пришлось на ходу перестраивать мысль.

— Посчитайте ещё раз, кого мой указ трогает. Помещик, который грамотно ведёт хозяйство, титул сохраняет полностью. Служилый дворянин — сохраняет. Теряет его только тот, кто не делает ни того, ни другого. Так что объединяться против меня будут не сословие с сословием, а бездельники с бездельниками, и я хотел бы посмотреть, чем они собираются меня блокировать. Товара у них нет, потому что его производят те, кого мой указ не тронет.

Выдержав короткую паузу, я завершил:

— Что до блокады, мои земли торгуют через Волгу, производят Сумеречную сталь и строят первую в Содружестве железную дорогу. Объявить блокаду легко. Выдержать её тяжелее, особенно когда твои собственные купцы теряют деньги каждый день, пока ты изображаешь принципиальность. Спросите уважаемого Семёна Петровича Рябушкина, долго ли Купеческая гильдия будет готова терпеть убытки ради чужих обид. Ответ вас удивит своей краткостью.

Сорокина подняла руку последней, и спросила достаточно жёстко, что пойдёт мне на пользу. Если фактически подконтрольный мне канал «Содружество-24» будет слишком активно мне подыгрывать, сразу потеряет всю свою эффективность.

— А если дворяне объединятся и откажутся? Не один и не два, а сотни. Что тогда? Будет мятеж?

Зал затих окончательно. Это был вопрос, который хотели задать все, но именно она его задала.

— Слово «мятеж» подразумевает организацию, — я нарочно растягивал паузы между фразами. — Покажите мне пятьдесят дворян, согласных на общий план, единого предводителя и готовых материально спонсировать общее мероприятие такого масштаба, и я скажу, что впечатлён. Привилегированные люди плохо объединяются: каждый из них искренне считает себя главным, и на третьем совещании они переругаются из-за того, чьё имя должно первым стоять на манифесте, обличающем меня с моими реформами. Попробует кто-нибудь всерьёз, на это есть армия, суд и закон. Конфликта я не ищу, но и бегать от него не буду.

Я встал, и зал сорвался. Журналисты кинулись к выходу, к магофонам, к своим редакциям; оператор Суворина уже сворачивал треногу, не глядя, что делают его осветители. Через час это ляжет на каждый экран Содружества, к утру выйдет в каждой газете, а к вечеру — на всех языках Европы.

Пресс-секретарь подошла, когда зал наполовину опустел.

— Хороший ответ про чемодан.

— Ягужинская заготовила, — с улыбкой отмахнулся я.

— Неважно, чей он, — Дарья поправил прядку волос. — Завтра во всех газетах будет чемодан, а не земельный налог. Указ прочтут пятьсот человек, шутку перескажут пять миллионов.

Я подошёл к окну. Снег валил густо и ровно, фонари стояли в жёлтых мутных шарах, с улицы не доносилось ни звука.

Через два месяца начнётся то, что уже не остановить ни мне, ни кому бы то ни было. Тысячи крестьян получат на руки бумагу, где написано, что земля под ними принадлежит им. Кто-то не поверит и придёт переспрашивать, кто-то испугается перспектив, а кто-то обрадуется и натворит того, чего при барине себе не позволил бы. Помещики разделятся: одни уедут, другие подчинятся, третьи попробуют упереться. Будут суды, жалобы, обсчитавшиеся комиссии, споры о меже и компенсации, поджоги по злобе и люди, решившие, что свобода означает разрешение ничего не делать.

Крепостного права в моих землях в новом году больше не будет, и вернуть его не сумеет уже никто.

За окном ударили куранты.

Глава 15

Дела я отменил на всю первую неделю января.

В Приказы ушло моё короткое распоряжение: если не горит и никого не убивают, ждать до седьмого числа. Савва Михайлович забрал у меня папки в первый же вечер, без спора и без напоминаний, и унёс их так далеко, что я не нашёл бы и при всём желании. Искать их, что характерно, я не стал.

Дальше началось то, чего я не позволял себе всю эту зиму. Спал я, пока не высыпался, и будил меня чужой смех за стеной, а не вестовой под дверью. Ел сидя, за столом, а не над бумагами и не в машине. Ни разу не выехал никуда по срочному делу.

Праздновать я хотел со своими. Гвардейцы, что стоят в Угрюме, весь год ходили за мной куда придётся, а живут они семьями, и я позвал эти семьи все разом, с жёнами, с детьми, с тёщами, впрочем, последней возможностью почему-то никто не воспользовался. В общем, со всеми, кто захочет присоединиться. Мажордом выслушал, посчитал что-то в уме и спросил только, сколько застилать гостевых кроватей.

Поместье загудело с первого утра.

По лестницам топотали так, что подрагивали стёкла. Где-то роняли, где-то ревели, через минуту мирились и неслись дальше. В коридоре второго этажа устроили гонки на подносах из кухни, и подносы к вечеру пришлось прятать. Не помогло. Тишины в доме не стало вовсе, и я по ней не скучал.

Захар поначалу ходил по этажам с потерянным лицом человека, у которого отбирают хозяйство, считал разбитое и вслух прикидывал, во что мне это встанет. Позже я застал его в кладовой, где он выдавал двум пацанам мороженую бруснику горстями и объяснял, что за это они больше не лазают на конюшню. Меня он заметил и отсыпать не перестал, косясь нервным глазом. Дети победили его за два дня.

Мишкин первый Новый год прошёл мимо него целиком. Сын спал, ел, требовал своё басовитым криком и на весь этот грохот внимания не обращал вовсе. На улицу его вывозили в коляске, укутанного до бровей. Снеговика, увы, во дворе лепили без него.