Император Пограничья 29 (СИ), стр. 23

В четвёртом часу гость поднялся, надел шляпу, поблагодарил за чай и вышел. Евстафий проводил его до калитки, вернулся и доложил, что человек ушёл пешком в сторону заставы и что машины за углом не стояло.

Хлудов остался один.

Он погасил лампу, но со стула не встал, а посидел в темноте, слушая, как потрескивает мороз над его пустыми цистернами. Утром по тракту опять пойдёт колонна, и он опять выйдет на крыльцо в незастёгнутой шубе, только стоять там будет уже другой человек.

Назад дороги не было с той самой минуты, как он налил гостю остывшего чаю, и Хлудов, человек аккуратный, отметил эту минуту в памяти сразу, не откладывая на потом.

Генераторы на заставе Свиридов слушал так, как иные слушают дыхание больного.

К ночи они пошли на низах, с перебоями, и капитан знал этот звук наизусть: топливо в баках подходило к концу. Патрульные машины третьи сутки стояли под навесом с сухими баками, а срок подвоза вышел ещё позавчера. За проволокой, за расчищенной полосой, за последним фонарём начиналось Пограничье, и то, что жило в нём и приходило к рубежу по ночам, не спрашивало, есть ли у заставы горючее для машин, обеспечивающих в том числе подвоз припасов. Без топлива патрули не выйдут в дозор, а когда сдохнут генераторы, станет совсем скверно. Свиридов отвечал за две сотни своих людей и цену кончившейся солярки знал не по отвлечённым бумажкам, а на собственной шкуре.

Запрос он отправил ещё вчера утром, по своей линии, коротко и по форме. Ответ пришёл сегодня к обеду и был сформулирован так, будто заставе полагалось удовлетвориться этой чушью: «Отправлено согласно разнарядке, принято по документам». капитан прочёл строку дважды. По бумагам колонна дошла, груз сдан, подпись получателя стоит на месте. По земле, по его земле, не пришло ни литра.

Возчик, привёзший почту, потоптался у порога и, понизив голос, сказал, что в городе, слыхать, есть один заправщик, у которого бензин будто бы не переводится, пусть и по грабительской цене, а всё же выручает. Свиридов оборвал его одним взглядом. Ему было безразлично, кто в городе торгует из-под полы и какой славой оброс; ему был нужен его подвоз, тот самый, что по бумаге уже прибыл, а по правде растворился неведомо где.

Городской интендант на его месте прикрыл бы недостачу своим, свёл бы концы, дождался следующей разнарядки и промолчал, иначе за поднятый шум спросили бы прежде всего с него самого. Свиридов городским интендантом не являлся. Он сел за стол, взял чистый лист и написал рапорт — не снабженцам, что отвечали ему казённой отпиской, а мимо снабженцев, по линии начальства на самый верх. Туда, где такую бумагу не подошьют в дальнюю папку. По крайней мере, именно такая слава окружала нового главу Стрелецкого корпуса барона Пожарского. Дескать, суров, но справедлив, бьётся за бойцов денно и нощно.

«Вот и проверим», — подумал Свиридов.

Он изложил сухо: срок, объём, ответ снабжения слово в слово, и чем грозит рубежу непоставка. Недостачу в какой-нибудь городской конторе наверху проглядели бы между делом; пропажу горючего у заставы, что держит границу против Бездушных, проглядеть было нельзя, и капитан писал именно с этим расчётом.

Рапорт капитан отправил магофоном и вернулся к своим людям. Он не знал и не мог знать, что тем самым толкнул вверх дело, которое до сих пор ползло тихими казёнными недостачами, и что схема, обиравшая интендантские конторы без сучка и задоринки, впервые запустила руку туда, где сидел человек, не приученный прятать чужой грех.

Сводку о пропажах мне положили на стол в начале декабря, между двумя докладами поважнее, и первые строки я проглядел наискосок, не задерживаясь.

Цистерна солярки, шедшая на городскую котельную. Половина колонны, выписанная автобазе. Наливной обоз, отправленный на железнодорожную стройку. Три случая в разных концах княжества, и в каждом одно и то же: отправитель божится, что груз ушёл куда положено, получатель ругается, что не видал ни капли, поднимают бумаги, и те сходятся до последней подписи. Ни взлома, ни крика, ни жалобы. Можно было бы решить что у людей разом случилось коллективное помешательство и галлюцинации, но пропавшая солярка не настраивала на шутливый лад.

В голодный месяц у любого снабженца хватает своих огрехов в учёте, и крикнуть о пропаже, всё равно что самому напроситься на ревизию. Оттого о недостачах и помалкивали, пока они не легли ко мне на стол общим списком.

Списком бы они и остались, если бы не Синеус. Брат приехал с рапортом своего заставного командира: на рубеже ждали топливо, а оно, по всем документам отправленное и принятое, до заставы так и не дошло, и его люди остались без горючего. Кража была та же и почерк тот же, только у котельной с автобазой пропадало казённое добро, а тут без топлива остался рубеж против Бездушных, и Синеус спросил в лоб, кто у меня в тылу этим занят. После его визита я и велел перетряхнуть склады на предмет аналогичных потерь.

Я перечёл список второй раз, уже не бегло, и злость распустилась в груди алым цветком.

Украли не безымянное казённое добро вроде солдатских одеял из бездонного склада. Украли то, что моя канцелярия добывала с большим трудом, перекупая бакинское топливо из третьих рук. Каждая пропавшая цистерна стоила казне втридорога против всякой честной цены, а моему самолюбию и того больше. Я знал, откуда идёт это горючее и во что нам обошлась каждая его бочка, и оттого кража задевала вдвойне.

Коршунов пришёл к вечеру и объяснил, что теряю я не только топливо.

— На заправках у некоего Матвея Хлудова топливо имеется, — доложил барон сухо, привычно отделяя факт от догадки. — Единственных на всю округу. Дерёт втридорога, продаёт из-под полы. Народ в панике за это не в обиде: людям важно, что бензин вообще где-то наливают. И образ свой он подкармливает с расчётом. Кому надо, отпустит на виду у всей очереди по старой цене — пожарной команде, грузовику с городским хлебом. Всё, чтоб о нём заговорили с теплом.

— И слух получил второе дыхание, — закончил я за него.

— Именно, ядрёна-матрёна! — Родион чуть наклонил голову. — У власти, мол, топлива нет, а у простого торговца есть. Дальше народ договаривает сам, кто в дефиците виноват. Административными мерами слух приглушили, а Хлудов его снова раздул, не сказав ни слова.

Я откинулся к спинке и сложил услышанное воедино.

Кто-то ровно и умело крал казённое горючее и сливал его через хлудовскую розницу. И тот же кто-то, вольно или невольно, сделал из заправщика народного заступника. Схема окупалась дважды: деньгами с краденого и тем, что мой промах оборачивался его добрым именем.

Взять прощелыгу за руку хотелось до чесоточного зуда. Я прикинул, чем это кончится, и заставил себя действовать тоньше. Арестовать любимца толпы, не имея на руках доказательств, которые можно предъявить при всех, значило своей же рукой подтвердить слух: князь-де прижал бензин ради своих рельсов, а теперь давит того, кто народ выручал в трудную минуту. Толпа не станет разбираться в накладных. Ловушка была сработана чисто, и лезть в неё напролом я не собирался.

Крылова я вызвал наутро. Глава Сыскного приказа выслушал, свёл к переносице брови и высказался по своему обыкновению прямо.

— Не люблю я так, — проворчал Григорий Мартынович. — Вор известен, грешки известны. Взять его да тряхнуть хорошенько, он и расколется.

— Тряхнёшь — получишь ещё одного мученика навроде Юсупова и подтверждённый слух, что я пытаюсь уморить все перевозки кроме железной дороги, — ответил я. — Нужны доказательств, чтоб держались в суде, а у тебя пока нет ни на грош.

Он помолчал, признавая правоту без удовольствия.

— Стало быть, тихо.

— Тихо и наверняка. Копай кражи, всю цепочку. К заправщику открыто не подходи и пальцем его не тронь, пока не наберёшь того, чем прижмёшь его намертво. Найди, как пропадают цистерны. Этот недоумок от нас не убежит, границу он всё равно не перейдёт — я распоряжусь. Мне нужен тот, кто ему содействует.