Громов. Хозяин теней 9 (СИ), стр. 96

А главное, смотрю и… не знаю я его. В первый раз вижу, если так-то. Седой. Морщинистый. Носатый. Характерное такое вот лицо. На маньяка, что главное, совершенно не похож.

Роземский?

И как понять, он это или нет?

— Цеппелин… цеппелин рухнет… и все погибнут… несчастный случай… траур… Государь и Государыня… и многие лица…

— И вы?

— И я, — согласился он.

— И ваш сын? — пробую осторожно, потому что спрашивать в лоб как-то совсем уж не комильфо.

— Увы, порой приходится жертвовать…

— Скажите, а почему все менталисты такие… ненормальные? — я опустился на пол рядом с Государем. И от движения этого палуба заскрежетала. — Это особенность дара? Или вы просто изначально психи?

— Вы крайне невежливы…

— Ну извините. Умирающим можно.

Государь тоже открыл глаза. Ага, а дыхание выровнялось, да и бледность уходит. А взгляд такой, заинтересованный… палится же, зараза этакая.

Роземский поджал губы.

А ведь он должен быть стар. Сколько ему? Лет семьдесят? Восемьдесят? С виду не больше пятидесяти. Интересно, чью личину напялил.

— Вы так и не поняли… никто не понял… ваш отец считал себя гением. Но и он не понял.

Ясно. Два гения вместе не уживутся.

— Так, может, объясните? — интересуюсь я, — пока мы тут все не померли. А то ж оно любопытно, ради чего все… вы вон и сына собственного не пожалели, не говоря уже о других.

— Женечка… вы бы знали, как я его любил… но да, не пожалел. Жертва. Всегда нужна жертва. От каждого по силам и даже порой свыше этих сил, ибо жертвы… так в Писании сказано. Господь потребовал от Авраама принести в жертву сына. И тот доверился Господу, и был вознагражден.

— Думаете, и вас наградят?

Светозарный, как мне представляется, скорее башку смахнет.

— Нет. Я не требую награды. Я сам по сути жертва… жертва, которая изменит мир.

Вот откуда вообще это странное желание берется, миры менять? Живет себе мир и живет, по собственным законам, но спокойно. А тут вот вдруг кому-то в голову взбредает.

— Не понимаете? — спросил Роземский.

— Нет. Сложновато… вы уж попроще, как для дебилов.

Роземский рассмеялся. Смех у него хриплый, каркающий. И сам он похож на облезлого ворона.

— Вашего отца бы передернуло…

— Он тоже жертва?

— Да… все вы тут… и не только вы… Вы не думали, Савелий, каким был бы этот мир, если бы не случилось той катастрофы?

— Какой именно?

— Той, в прошлом. Миры столкнулись… когда сталкиваются несколько объектов, они оставляют друг на друге след, будь это легчайшее соприкосновение или же удар. Несомненно, во втором случае след будет ярче. А вот если объекты соединить друг с другом, они начнут обмениваться веществом. Газообразные — быстрее, жидкие — медленней…

Вдох.

Выдох.

Улыбка кривая.

А пол под ногами дрожит, покачивается, и ощущение, что того и гляди, вся эта груда сложится пополам.

— Твердые тоже смешиваются, пусть смешение происходит на уровнях, недоступных человеческому взгляду и восприятию, — Роземский приосанился. Ну да, знаю, приятно показать, что ты умнее прочих.

И ведь умнее.

Не спорю и не претендую.

— То есть миры обменивались друг с другом…

— И срастались. Случайное столкновение переросло в надежную связь, которая с каждым прожитым веком становилась все прочнее. Впрочем, это для людей века — срок, для миров — это мгновения.

Ещё и рукой дернул, верно хотел взмахнуть, этаким широким жестом.

— Однако мы люди. И мы живём в этих мгновениях. Развиваемся. Меняемся. И изменяем в том числе собственный мир. И что мы получили?

— Не знаю. Силу?

Главное, рядом с нами, по другую сторону от Государя и императрица устроилась, сидит, опираясь на плечо фрейлины, слушает. Внимательно, к слову, слушает, и Государь вот, который лежит, он тоже слушает.

И все-то вокруг, кто в себя пришёл в достаточной мере, чтобы осознать…

— Силу… что есть сила, как не врожденная способность пользоваться энергией мира? Своего ли, темного или светлого? Однако, поскольку изначально этой способности ни у кого не было, а я изучил многие старые записи, то можно сделать вывод, что прежде энергия мира находилась на таком уровне, что использовать её было попросту нельзя! Это как… как мир вечной тьмы. Зачем его обитателям глаза?

Не скажите.

Видывал я глубоководных тварей, обитателей вечной тьмы, глаза у них имелись. Но смысл я понял.

— То есть миры столкнулись, выплеснули энергию и… люди стали дарниками?

— Не все, юноша. В этом и проблема. Мир подпитывается чужой силой, но платит за неё прорывами и жертвами. Тени убивают людей. И не только они… светлым тварям людей просто скармливают. Не знали?

— Ну…

— Об этом ведь не скажут, верно?

— Не скажут, — брат Государя остановился, повиснув над нами. Он покачивался и, кажется, всё ещё не оставил мысль о Гаграх. Я на его месте тоже не оставил бы, потому как реально же, хорошая мысль. — Знаете, а я вот всё гадал, чем же я обидел Ольгерда Сигизмундовича, что он перестал ко мне на чай заглядывать. Конечно, возраст — дело такое, но… Старик жив?

— Увы… сердце подвело, — Роземский задрал голову, разглядывая очередного Романова с интересом. — Но я не убивал никого без особой на то нужды. Жаль, что вас обидел, но маска… маска плохо переносит свет. Сложнее держать.

Он коснулся рукой лица, и по коже пошла рябь.

— Да и в целом, можно её натянуть, но людей близких не обманешь…

— А кто это вообще? — уточнил я тихо. — Ольгерд Сигизмундович?

— Это… это старый секретарь моего отца, — Великий князь снизошел до ответа. — Доверенное лицо… очень доверенное…

— И наиболее подходящее по статусу…

— А ещё Ольгерд Сигизмундович известен своей необщительностью. И характером. К нему бы не сунулись с проверками. Не стали бы мучить допросами, разговорами. С возрастом он сделался крайне сварлив. Но мой брат, да и я всегда относились к старику с… особым уважением.

И в голосе лязгнул металл.

Понимаю.

Заговор — это, в сущности, дело житейское. Заговоры случаются частенько. Бомбы. Террористы. Покушения и прочие мелочи бытия. Но вот старика трогать не следовало. Старика Романовы не простят.

— Как вы к нему подобрались? — Великий князь спрашивал очень спокойно. Но я бы этим спокойствием не обманывался. Да и Роземский не стал.

— Мы давно знакомы. Я ведь часто во дворце бывал. И помогал Ольгерду. Даже когда пришлось уйти в тень. У Ольгерда возраст. И суставы. И наши целители их лечили, но получалось плохо. Они все лечат силой и только, не понимая, что порой она во вред. К слову, надеюсь, вы не станете глупить и меня задерживать, потому что…

Он отпустил руку Государя.

И от пальцев к ладони потянулись тонкие светящиеся нити. Вот дрогнула одна.

И вторая разорвалась.

И…

Государь захрипел и засучил ногами.

— Мы все умрем, — сказал Роземский, перехватывая руку. И судороги прекратились. — Но торопиться не стоит… я шел к этому всю свою жизнь.

Понимаю.

И теперь очень тянет поделиться, чтобы те, кто ныне в его власти, выслушали и осознали, что его величие, что свою неправоту.

Но ещё хотел бы понять, к чему конкретно он шёл.

— Дары и дарники… свет, тьма и тени… другие миры, что вцепились в наш. Нам внушали, что их привязали друг к другу цепями договора, который защищает людей. Но нет… он удерживает миры от расхождения, не позволяя им существовать отдельно друг от друга.

Ага, тут у нас не просто мир перекраивать будут.

Тут замах на Вселенную.

— Ты… — Великий князь качнулся и замер.

— Присядь, Николушка… вот, рядом с мальчиком. Или не по чину?

— Да…

— Сядь, — голос старушки был тих и спокоен, но братец Государя послушно плюхнулся на задницу.

— Матушка!

— Сядь и помолчи… я хочу понять, ради чего погибнут мои дети. Я имею право?

Вот как у бабульки выходит? Стоит горделиво, на тросточку опирается. За нею Георгий Константинович виден, и надо же, сам на себя не похож. Вылупился из шкурки школьного учителя, пусть почти и директора. А в кого вылупился — не очень понятно, но явно в тварь опасную.