Громов. Хозяин теней 9 (СИ), стр. 91
— Видела. И живая.
Кажется, сущность озадачилась.
И задумалась.
— Мир злой, — встряхнувшись, вспомнила она. — Люди. Дети плачут. Дети умирают. Дети… я слышала их слёзы! Их боль! Она была там! Она требовала отмщения!
— В рисунках?
— Да.
— Их не дети рисовали. Кто-то другой. Кто-то, кто хотел, чтобы ты убивала… чтобы тебе было больно.
— Мне больно. И там тоже боль. Детская. Я… не глупая. Меня не обмануть.
И пауза
Ожидание. И взгляд не сказать, чтоб нормальный, скорее уж пограничный. Одно неловкое слово и она сорвется.
— Ты не глупая. Не знаю, кто эти рисунки сделал и как, но верю, что боль была настоящей. Она нужна настоящая, чтобы ты услышала и поверила. Откликнулась. А боль… боль — это тяжело. Когда я очнулась на болотах, мне было больно снаружи и изнутри. И потом тоже. Иногда я даже не понимала, где болело. Руки горели. И я ненавидела. Всех ненавидела. Тех, кто пришел в мой дом. И тех, кто меня спас… мертвым ведь не больно. Брата ненавидела. Братьев. Тимофея за то, что он дал себя изувечить и мне приходится возиться с ним, как с маленьким. А ведь помощь нужна была мне. Савелия просто… он чужак. Он появился и все стало плохо. Нет, я понимала, что он не виноват, что он просто ребенок, но… злость — это такая вещь. С ней сложно справиться. Ещё Михаил. Тоже жертва и… и всё равно я злилась. Он ведь принёс ту вещь, которая снова разрушила мой дом и мою жизнь.
Татьяна коснулась лица Светланы.
— И легче не становилась. Я варилась в этой боли и ненависти. Засыпала. И просыпалась. И снова, и снова. Причём я осознавала, насколько неправильно всё это, насколько… нехорошо. И держала лицо. Улыбалась. Заботилась через силу. А только злости становилось всё больше и больше. И на всех вокруг… я пыталась понять, чем я заслужила такое… не понимала. Злость разрывала изнутри. И тьма тоже. Моя сила грозила выплеснуться, уничтожить тех, кого я считала виноватыми.
— Как ты… справилась?
— Приняла.
— Что?
— То, что жизнь несправедлива. И что я ни в чем не виновата, что иногда случается то, что случается.
Её пальцы скользнули по волосам Светочки.
— Дети… умирают, — это прозвучало очень жалобно, почти слезливо.
— И это плохо, — кивнула Татьяна. — Я тоже их вижу. Каждый день. Детей, женщин, мужчин. Они приходят в госпиталь, когда собственные их силы полностью иссякают. Искалеченные, иссушенные работой, изъеденные чахоткой и нищетой… в надежде, когда надежды почти не осталось. А ещё к нам подбрасывают младенцев. Часто подбрасывают. Николай сказал, что это хорошо, что не в канаву, а к нам… что у таких детей будет шанс. Выжить или даже семью найти. И лучше пусть к нам, к госпиталю, чем… всякое бывает.
Её негромкий голос заполнял залу.
И кажется, сейчас Татьяну слушали все.
— И как ты… как ты это выносишь?
— С трудом. Иногда мне хочется убивать. Тех, кто доводит людей до скотского состояния.
— Не убиваешь?
— Смерть — это только смерть. Убей одного и появится другой… я могу помочь и помогаю, но и только.
— Убить всех?
Воздух над Светланой заклубился. Кажется, эта мысль очень ей понравилась.
— Очистить. От греха! Останутся…
— Младенцы? И они не выживут одни. Потому что безгрешных ведь нет. Ты видишь.
— Вижу, — сущность вздохнула и, повернувшись к женщине, сказала. — Пусти. У тебя глаза ледяные. И сердце закаменело. Я чувствую, что ты заперла в себе свет. Боишься. Не справилась. Ему плохо внутри. А тебе плохо, что он внутри. Но пускай. Не буду трогать. Ты сама.
Её кожа ещё светилась изнутри, но уже равномерно, без вспышек.
— Убери руки. Не стану я убивать. Я поняла.
Я вот не очень.
Глаза Светочки закрылись. И открылись уже нормальными, человеческими.
Почти.
У людей всё-таки зрачок не вертикальный. И в целом-то.
— Отпусти её, — Георгий Константинович присел на корточки рядом. — Как тебя звать?
— Светлана… я помню своё имя. И помню, кто я есть. И понимаю, что произошло. Мне стыдно.
— Надо же… — снова произнес брат государя и презадумчиво. — Это… следует изучить. Вы не представляете, сколько потенциальный светоносных гибнет во время пробуждения именно потому, что оказываются неспособны удержать в себе силу. Разум далеко не всегда выигрывает при столкновении с эмоциями. Особенно, когда эти эмоции питаются силой извне.
Не представляю и представлять не хочу.
— Ты, — взгляд Светочки впился в лицо женщины. — Ты боишься.
Ага.
Я вот тоже боюсь.
Когда из адекватного человека лезет этакая вот хрень, это по-настоящему страшно. И женщина, моргнув, отстранилась. Кажется, она вовсе готова была попятиться, но…
Встала, опершись на протянутую руку Георгий Константиновича. И он же позволил ей отступить за спину, а руку протянул уже Светочке. И та не стала отказываться. Поднялась.
Осмотрелась.
— Света, — Татьяна коснулась руки, привлекая внимание. — Свет, а ты помнишь…
— Я всё помню, — она повернулась к Татьяне. — Я всё прекрасно помню. Я бы хотела сказать, что осталась прежней, но это будет ложью. Я не осталась прежней, это невозможно, но и не настолько сильно изменилась, чтобы не помнить. Разум теперь наш. И тело тоже. И мы теперь одно. Спасибо.
Татьяна кивнула, явно не зная, что ответить. Впрочем, Светочка на неё больше не смотрела. Её взгляд скользил по лицам собравшихся.
— И мы понимаем, что произошло… теперь понимаем…
— А я вот нет, — буркнул Димка, который стоял рядом. — Я вот ничего не понимаю. И это бесит!
— Не только вас, юноша… — брат Его императорского Величества поправил манжеты. — Вы даже не представляете, насколько бесит, что мало того, что вас тянут участвовать в этом, с позволения сказать, балагане, так ещё и не в главной роли…
— Тогда, — голос Георгий Константиновича звучал непривычно. — Возможно, вы сочтете нужным пояснить?
А вот интересно, он тоже поддельный? Ну, как учитель и всё такое?
Или настоящий?
— Мастер в своём репертуаре… — проворчал великий князь.
— А он вообще кто? — решился я на вопрос.
Ну, раз у нас тут разговор такой, доверительный. И по душам. Когда ещё подобный случай выпадет.
— Мастер…
Ага, объяснил так объяснил. Нет, понимаю, что он отвечать вовсе не обязан, но мог бы сделать милость.
— Будущий настоятель одного… крайне закрытого монастыря.
— Того, где людей в жертвы приносят?
Вздох.
И взгляд такой долгий… заинтересованный взгляд. Да, молчание золото, и надо бы об этом помнить.
— Слухи, — поспешил уточнить я. — Ходят… разные и всякие.
— Что ж… не берусь судить о том, что происходит за закрытыми дверями, но Мастер на многое способен.
Охотно верю.
— В том числе помогает людям находить общий язык со второй, скажем так, сущностью. Ограничивать её и не сходить с ума.
— Очень полезное умение. А что он в школе делал-то?
И ведь не просто так сидел.
— Координировал расследование. Вы, Громовы, все такие любопытные?
— Не, — я мотнул головой. — Только я. Я вообще невоспитанный и на всю голову больной. Остальные нормальные…
— Ну да. Сунуться к сущности в момент прорыва, когда она фактически берет контроль и над сознанием, и над телом-сосудом — это очень нормально. Но что до вашего вопроса, то вы, сколь знаю, в курсе некоторых… сложностей, которые возникли в последнее время.
Это он про Философов?
Революционеров?
Или вообще о чём?
— Мастер приехал в Петербург года три тому. После исчезновения одного весьма перспективного… объекта, на которого весьма и весьма рассчитывали. Объект подошёл почти вплотную к прорыву, и потому находился под постоянным наблюдением. Однако наблюдатели исчезли вместе с ним, а спустя несколько дней было обнаружено тело одного из них. Чтоб вы знали, храмовники имеют… весьма серьезную подготовку.
Светочка танцующим шагом двинулась к людям.
И толпа попятилась.
Почти.
Государь остался на месте. И государыня, которая придвинулась ближе к мужу. Я буквально увидел, как его сила обняла жену теплым облаком.