Громов. Хозяин теней 9 (СИ), стр. 70
— Тише! — Евгений нервно оглянулся. — Сав, здесь нельзя так разговаривать! Здесь повсюду жандармы! Переодетые…
Кстати, чистой воды правда.
Жандармов хватает, в том числе и переодетых. Но я играю обиду, надуваюсь и соплю.
— Я тебе все объясню…
— Надеюсь. Иначе… иначе я не согласен! Вот!
— Савелий…
— Потому что ты говорил, что ты мне друг. А другие просто используют! Но теперь я вижу, что ты тоже используешь! Все вы используете… и никому я сам по себе не нужен! А если так…
— Тихо! — Евгений подхватил меня под руку и потащил. — Прекрати истерику! Что на тебя нашло⁈
Сила его потянулась ко мне, только заколыхалась драным одеялом, а потом и вовсе распалась на отдельные лоскуты. И те так и норовили зацепиться за людей посторонних.
Евгений зашипел.
Ага, нелегко, выходит, быть менталистом…
— Я… объясню. Поверь, Савелий, если мы о чем-то умалчивали, то исключительно из беспокойства о тебе… за тебя… сейчас. Давай вот сюда… и туда. Пожалуйста…
Я позволяю себя увести, но корчу обиженную гримасу, а Призрак радостно подъедает ошметки прозрачной силы. И скалится, урчит от радости.
— За тобой могли следить.
— Кто?
— Жандармы. Не стоит их недооценивать!
Вот тут правда правдивая. Не стоит. И киваю, мол, понял.
— Ты привлек их внимание, и значит… — Евгений сглатывает и тащит меня дальше. И мы идем, пробиваемся сквозь толпу, ныряем в неприметную дверь, чтобы оказаться где-то среди закрытых, складских помещений. Здесь пусто и гулко, и пахнет иначе.
А Евгений выдыхает.
— Хочешь? — он пытается изобразить улыбку, только лицо его перекашивается. Но в руках — жестянка с карамельками.
— Не-а.
— Возьми… — улыбка становится шире. И Евгений, вытащив конфетку, кидает её в рот. — Сладкое помогает расслабиться. И успокоиться.
Ну да, особенно, если подмешать чего-нибудь такого, не совсем, чтобы сладкого.
Но беру. Уж больно насторожен он.
— Савелий, с чего ты решил, что мы хотим тебя обмануть?
Ага, сила опять заклубилась, потянулась уже ко мне. И Тьма довольно заворчала.
— А что, нет? Вы же ж вон… к Евдокии ходишь. С нею вот гуляешь. А я будто и чужой. Бабу нашел, и теперь все, не нужный… проклятье повесили! Оно на мне! Жрет вон изнутри, а вы… — я засопел и, скрестив руки на груди, отвернулся. Может, детство детством, но, надеюсь, не слишком переигрываю.
— Савелий… — он положил руку на плечо, а жестянка оказалась у самого носа. — Бери, не стесняйся… я их сам делал.
— Карамельки?
— Ага. Травы там особые. Мне с моим даром приходится вот… дополнительно стабилизировать. Да и тебе успокоиться не мешает. Я с Евдокией для дела гуляю. Когда все произойдет, нужно сделать так, чтобы никто на тебя и подумать не смел. А для этого что?
— Что?
Карамельку отколупываю, потому что иначе это будет подозрительно.
— Для этого надо найти кого-то, кого можно будет обвинить.
— Евдокию? А она-то вроде и неплохая…
— Она предательница, Савелий, — и сказано так, с нажимом, причем ментальным. Быстро он, однако, восстановился. — Когда-то ей доверились люди, а она их выдала. И отправила, кого на виселицу, кого на каторгу. Сама же вон живет и в ус не дует. Разве это справедливо?
И снова сила, тянется, чтобы исчезнуть в пасти Тьмы. Призрак кружит рядом, повизгивая, то ли от обиды, то ли от нетерпения. Ему вообще не очень понятна вся эта возня.
Растягивать.
Отгрызать по кусочку, когда можно взять и сожрать целого человека. И самое интересное, что сейчас я его понимаю лучше, чем когда-либо. Это… сила Евгения так сказывается? Или конфетки его? Я их сгреб целую жменю и часть сунул за щеку.
Сила… помнится, был у меня опыт. И почему бы не повторить, если так-то. Особенно, когда сам Евгений увлекся. В прошлое не факт, что загляну, но почему бы не попробовать.
— Предатели должны быть наказаны! — он давит.
— Все?
— Да…
— Орлов с Демидовым кресло выпускать станут, — пожаловался я. — А идея-то моя! Они ж вон сделали и теперь вроде как продавать хотят. А я где? А я, выходит, что и не при делах!
— Тише!
Нервы у Евгения, похоже, совсем ни к черту. Вон, озирается.
— И Шувалов… я ему помог? Помог. А он все равно смотрит так, что… — я продолжаю бухтеть, разгрызая карамельку. Часть сунул в карман. Потом передам, пусть знающие люди посмотрят, что за травы в них намешали. — И Серега… я его спас, между прочим! А он теперь с Воротынцевым. Меня вот в проект не позвали…
— Именно, Савелий, теперь ты понимаешь… предатели должны быть наказаны! Все предатели…
И сила клубится, обвивает, ложится сверху петля за петлей.
— Смотри на меня… слушай меня… они действительно предатели, враги… только я друг. Ты должен верить мне и только мне…
И снова эта связь.
Но теперь я уже знаю, что делать. И аккуратно захватив нить, — Тьма высовывается, чтобы помочь — тяну за неё…
Глава 32
Глава 32
Одна из посетительниц выставки «Золотого руна», увидев картину «Рождение», захворала морской болезнью и преждевременно разрешилась от бремени. С несколькими посетителями случился припадок падучей. Дети ревут. Многих взрослых перевезли в карете «скорой помощи» в Преображенскую больницу, куда уж раньше были отправлены наиболее яркие золоторунные художники. Выставка имеет потрясающий успех.
Утро.
— Предатель и враг! — голос Евгения шелестит в ушах. — Ты пойми, ему нельзя верить. Он всегда относился к тебе снисходительно. Ты должен пресечь это! Ты и только ты…
Это бормотание назойливо, как комариный звон над ухом.
Но я слушаю.
Я очень внимательно слушаю.
Правда нить истончается, но мы с Тьмой не позволяем ей разорваться.
— Получилось? — этот голос мне не знаком.
— Да, отец. Он сделает все, как должно, — но уверенности в голос Евгения маловато. И Роземский это замечает.
— Ты устал, мальчик мой.
— Голова кружится.
— Сейчас. Возьми. Выпей. Пройдет.
Почему-то лица не видно. Голоса слышу, а в остальном — муть мутная, но тянуть нить боюсь, слишком уж она тонкая.
— Спасибо… это…
— Травы.
— С той стороны?
— И они в том числе.
— От деда?
— Да.
Дед? Так… речь вряд ли о Роземском, тогда… другой дед? Надо будет снова начертить треклятую схему, потому что голова пухнет. Но если так, то Метелька прав. Дар родовой… ну да, логично. Есть династии охотников, огневиков, целителей. Почему не быть династии менталистов?
— Он приедет?
— Нет, — сухо сказано и кратко. И чувствую, что не слишком-то Роземский-старший любит ту свою родню.
— Все ещё злится?
— Скорее опасается.
— Чего?
— Привлечь внимание.
Смешок.
— Он неисправим. Живет в прошлом…
— Не только он. Все они живут… и в прошлом, и прошлым. Памятью. Хотя, конечно, в чем-то они правы. Дар опасный… и матушка моя в свое время доставила им беспокойства.
Матушка — это та…
Ладно, потом разберусь.
— Но и дальше прятаться нельзя. Глупо. Не в нынешнем мире. Это двести лет тому болота были защитой, а теперь вон и автомобили, и поезда, дороги… и связь. Потому и выполз, что при всей замшелости своей понимает, что мир снова меняется.
— Понимает, — проворчал Евгений, — но не совсем. Я как вспомню, так вздрогну… Иметь такую силу, а жить, как… хуже крестьян, право слово…
— Так уж и хуже? — Роземский издал смешок. — Не помню, чтобы раньше ты жаловался.
— Я и не жалуюсь. Просто вот… ну реально! Вместо умывальника — дворовая девка на руки льёт, из кувшина. Вместо ванны — баня. Вместо электричества — масляные лампы, чтобы внимания не привлекать. А чьё внимание? На десятки вёрст вокруг болота, козодои да лоси… И главное, при этом шубы соболиные, ковры турецкие, посуда серебряная да золотая… В подвалах сундуки копятся. Зачем? Для чего? Какой в этом смысл? Сидеть где-то на границе, прикормив разбойничьи шайки, и считать себя повелителем окрестных болот? При этом не имея возможности нос из болота высунуть, потому что там, за границей их, он никто. Безродное тупое быдло, на которое вот эти вот, родовитые, будут смотреть с презрением. И то, что он любому мозги перекроит на свой лад, ничего-то не изменит… одному перекроит, а сотни и тысячи останутся… менять надо мир. Саму систему…