Громов. Хозяин теней 9 (СИ), стр. 7
Чтоб.
А ведь… и вправду артефакт.
Мы ведь тоже пошли за этим типом. Хотя знали, что целителям верить нельзя, но… поверили? Доверились? Как это правильно назвать? И мысли не возникло, что этот тип опасен.
— С Метелькой сложнее. Он убрал эпизод из памяти, внушил, что нужно делать и куда меня вести, но при этом следы воздействия остались. Да и полного замещения воспоминаний не произошло, что говорит о некоторой неопытности. Хороший менталист не оставляет дыр в памяти. Он знает, что провалы нервируют. Они как свежие раны, которые зарастают и чешутся. И человек будет снова и снова возвращаться к этим провалам, пусть и сам того не осознавая.
— Это опасно?
— Нет. Вашему другу ничего не угрожает. Физически. Возможны перепады настроения. Кошмары. Приступы гнева или наоборот угнетенное состояние души…
Ну да, совсем ничего.
— Но сомневаюсь. Речь идёт об одном кратком эпизоде, тогда как всё, о чём я говорю, было описано в отношении куда более серьёзного вмешательства. Но действительно умелый менталист не стал бы убирать воспоминания. Он бы их заменил. Или создал новые, это не так сложно. Достаточно подтолкнуть разум в нужном направлении, и он сам придумает подходящее объяснение. А если так, то, полагаю, менталист или не силён, или недостаточно обучен. Всё же особая сфера, если так можно выразиться. Почти столь же своеобразная, как некромантия.
И учителей найти непросто.
— Значит…
— Ваши друзья — дарники, за исключением Метельки. И дарники сильные. А дар сам по себе защита, обойти которую можно, и есть прецеденты. Но это требует и знаний, и умений, и собственной силы. А ещё контроля над ней. И времени. Так что… сомневаюсь.
А ведь в чём-то он прав.
Татьяна ощущала взгляд. Но и только. Евгений не рискнул приблизиться. Хотя казалось бы, что ему стоило свести знакомство, а там под чаёк и мозги промыть.
— Что до Карпа Евстратовича, то и дар у него силён, и служба специфическая, а потому подразумевает наличие защиты. С целителями, как я и говорил, менталистам сложно… так что вариантов у него немного.
Метелька.
Но он почти всё время при мне. Хотя… нет, Евгения мы найдём. А дальше уже решим проблему. Если понадобится, то радикально.
— Что до вас, Савелий, — Николай Степанович снова перехватил меня за запястье, прислушиваясь к пульсу. — Как понимаю, его сила на вас вовсе не подействовала?
— Нет. Правда, у меня проклятье. И ещё он что-то вколол. Что, кстати?
— Яд.
Я понял, что не витаминки.
— Слабая вытяжка из туманной травы, смешанная с некоторыми другими ингредиентами. Кстати…
Он замолчал, нахмурившись, точно вспомнив кое-что.
— А ведь когда-то её представляли Гильдии целителей. Была заявка на патент. Вытяжка погружает пациента в столь глубокий сон, что он не ощущает боли. Предполагалось, что её можно использовать для операций. Или когда пациента мучают сильные боли. Но во время испытаний выяснилось, что рассчитать правильную дозу весьма непросто. А превышение ведёт к тому, что у ряда пациентов в определенный момент сна наступает паралич дыхания.
— Это… — я коснулся горла.
— Да.
Чтоб…
— Татьяне не рассказывайте, ладно, — я потер шею. Как-то вот одно дело ощущать, что едва не умер, и совсем другое — услышать это от целителя.
Ощущения — дело субъективное.
Неприятное.
Но основное я понял. Снова Гильдия целителей. Ах да… чуть не забыл.
— Николай Степанович, — я потрогал шею. — Скажите, а Игнат Илларионович Бестюжин вам случайно не знаком?
Глава 4
Глава 4
ПЕРВЫЙ РАЗ В РОССИИ
ВСЮ ПРАВДУ СКАЖУ
Многолетняя практика. Строго-научное ГАДАНИЕ по древне-библейским книгам и планетам. Определяю все, что каждого интересует и что каждому дорого и мило в жизни. Указыв. счастлив. дни для каждого дела. Даю советы. Прием ежедн., кроме воскресений, от 12 ч. до 8 ч. веч. Вход 1 ₽ Усачев пер., д.3, кв.4. (2-й дом от угла Садовой).
Московские вести
Казалось бы, вот оно.
Имя названо.
Злодей выявлен, пусть лично мы пока и не знакомы. Дело за малым — свершить правосудие. Ну или хотя бы арестовать.
Вот только…
Доверия к тому, кто назвал это имя, у меня нет. А потому с правосудием лично я бы погодил. С папенькой вполне может оказаться, что этот самый Бестюжин вообще не при делах, просто не повезло человеку рядом оказаться.
А если и при делах, то где доказательства? За что его арестовывать? И что предъявлять?
— Бестюжин… — протянул Николай Степанович и встал. — А ведь… всё-таки он, выходит, если и вы…
— И я? А кто ещё?
Обидно, честное слово.
Играешь. Выясняешь важную информацию, а оказывается, что она не так и важна. В смысле, что они это тоже знают.
— Час тому Алексей Михайлович о нём спрашивал. Не знаком ли. Что могу сказать о нём. Я, признаться, как-то и не поверил. И сейчас не верю.
Алексей Михайлович, значит?
— Лежать, — рявкнул Николай Степанович, и я послушно вытянулся в кровати. — Вы, Савелий, кажется, не поняли. Вы едва не погибли. К тому моменту, как я вас нашёл, вы не дышали. И я не знаю, как долго вы не дышали. И на мою силу отозвались не сразу. И потому я не могу обещать, что всё вот это…
Он взмахнул руками, что было бы смешно, если бы речь шла не обо мне.
— Пройдёт без последствий. А проявиться они могут далеко не сразу. Мне бы не хотелось оказаться в ситуации, когда ваше сердце вдруг остановится от небольшой, но в вашем положении избыточной, нагрузки. Или случится инсульт…
— Мне бы тоже не хотелось, — сердце я потёр и невольно прислушался.
Бьётся.
И вроде бы останавливаться не планирует. Но Николя прав.
Целитель кивнул и произнёс куда спокойней.
— Хорошо, что мы поняли друг друга. Савелий, это и вправду очень серьёзно. И вы будете лежать здесь, в этой палате. И ждать, когда Алексей Михайлович или Карп Евстратович, или Шувалов… или ещё кто-нибудь не появится…
— Вот Шувалова бы особенно хотелось, — я потёр грудь. — Можно не самого старшего, но того, кто в проклятьях разбирается. И… передайте Алексею Михайловичу, что не стоит верить тому, кто назвал это имя.
— Передам, но… — Николай Степанович, кажется, в моё благоразумие не поверил. Снова потянулся к рукам, сдавил, замолчал, прислушиваясь к пульсу. Теперь его сила вливалась тончайшими ручейками, растворяясь в теле.
— Но? — поинтересовался я, когда молчание стало напрягать. Вот когда врач молчит с таким выражением лица, как сейчас, поневоле в голову всякое лезет.
— Всё неплохо. В любом ином случае я бы сказал, что держать вас в больнице нет смысла, но…
— Да понял я! Лежу. Лечусь. Ни во что не лезу. Что не так с Бестюжиным.
— Только то, что если это и вправду он, то смысла в имени немного.
— Почему?
— Бестюжин болен. И болен смертельно. Да, с целителями такое тоже бывает. Несколько лет он боролся и… скажем так, в его случае это очень много. Однако некоторые болезни не поддаются излечению. И насколько я знаю, осталось ему не так и много. Во всяком случае, мой отец упоминал, что речь уже не о месяцах…
Вот же ж.
Обидно, да…
Тогда вообще какой во всём смысл? Если болен? Если умирает? Чтоб…
— Лежи, — повторил Николя устало. — Им уже занимаются. Он или нет, это проверят.
Без меня. Что логично.
Не та я фигура
— Бестюжин — не твоя забота. Карп Евстратович, думаю, расскажет… у него, как я понял, на тебя большие планы.
Прям даже не знаю, радоваться ли этому или нет.
— А потому он тоже огорчится, если ты не доживёшь до их воплощения. Хотя… — Николя улыбнулся. — Планы на тебя есть у многих.
В пору гордится собой, замечательным.
— А Шувалову я позвоню.
Только Шувалов наверняка занят.
У него книга.
Обряд.
И Лавра.
И ещё этот Бестюжин, про которого, как я начинаю думать, папенька сказал, чтобы нам было чем заняться помимо моего спасения. Но Шувалова тоже привлекут.