Громов. Хозяин теней 9 (СИ), стр. 61
И ведь красиво рассказывает.
Логично.
А главное, убеждаюсь, что с нашим Евгением директор знаком. Надо как-то по-разному их называть.
— Евдокия мне доверяет. Нет, я снова повторюсь. В абсолютном контроле смысла нет. Это затратно, не говоря уже о том, что эмоциональный откат реципиента ударит по тебе же… да, Женя. Слушай своего дядюшку, раз уж своих мозгов не нажил. Она мне доверяет. Просто по-человечески. Наглядный пример того, как эффективно обычное замещение и перенос привязанности на знакомую фигуру. Её родные дистанцировались, она одинока, снедаема чувством вины, поэтому хватит и малости, чтобы вспыхнуло чувство к знакомому человеку, который и прежде был ей не безразличен. А легкое внушение лишь усилило нашу связь. Учись, пока я жив… да, да, твой отец привык действовать иначе, но тут у всех свои методы.
Евгений Васильевич опустился на стол.
— Как он, к слову? Да никто нас не слушает… Женя, ты заставляешь меня волноваться. Мальчик мой, кто может за тобой следить? Кому это надо? В госпитале? Верю. Возможно, кто-то заметил твой интерес к девке. Я предупреждал, что от этой семейки лучше держаться подальше. У охотников обостренное чутье, как и у целителей. А ты и тем на пятки наступить умудрился, и этим… вот и… нет, если бы он хотел тебя убить, ты был бы уже мертв. Не стоит тешить себя иллюзией, целители совсем не добры… вот. Именно! Так что это остаточный эмоциональный шлейф. Чаще медитируй. Найди точку равновесия. Я же тебя всему учил!
Призрак устроился в уголке.
— Сегодня обязательно принеси цветы. Девочку не баловали… да тут и дар не нужен! Пара слов, немного внимания… она всё-таки женщина, пусть и отказывается это признавать, но себя не обманешь… скажи лучше, наш общий друг выходил на связь?
Это он про Роземского?
Или про папеньку?
— Тебе нужно с ним встретиться. Я ещё когда Гавриле говорил, что не стоит лезть глубоко в чужие мозги. Чревато… но кто ж меня слушает. А наш приятель, как мне показалось, на грани. И нельзя допустить… вот. Вижу, что ты понимаешь. Главное, чтобы он не поплыл. Встреча с сыном, дети — это все-таки сильная эмоциональная встряска. А после стольких лет даже я не рискну сказать, в какую сторону его повести может. Именно поэтому аккуратно… договорись. Если не с тобой, то с Гаврилой пусть встретится. Придумайте что-нибудь… в конце концов, ему ведь нужно лекарство? Вот и… да, постарайтесь дотянуть его до выставки. Чудовище должно быть живым, иначе подвига не получится.
Как интересно.
Очень.
И главное, Евгений Васильевич трубку положил, потер грудь и проворчал.
— Всех вас учить надо… а главное, на кой это вот все надо было? Жили себе тихо, горя не знали… нет же… большего захотелось. Имени, признания… чтоб вас.
И сожаление в голосе его было очень даже искренним.
Я и сам сочувствием проникся.
Почти.
— И эти ещё… бумаги. Чтоб… как он тут справлялся-то? — Евгений Васильевич поднял папку. — Туда отчет, сюда отчет… заявки, заказы… да чтоб вас!
Папка упала на стол с громким неприятным звуком, раскрылась и белые листы разлетелись.
— Устал я… — проворчал он и, присев, наклонился, чтобы поднять лист. — Как же я устал…
Посочувствовать почему-то не вышло.
Евдокия Путятична села между нашими с Метелькой постелями, на маленький стульчик. Взяла меня за руку, потом Метельку.
— Сейчас станет легче. Рассказывайте.
— Мы не ели пирожков, — сказал Метелька.
— Знаю. Но получилось весьма правдоподобно. Елизар молодец, тонко сработал. А пирожки — дело такое. Каждую неделю кто-то ими травится. Особенно с творогом опасны. Часто кислый пихают, запаха нет, вкус легко перебить, вот и… а творогом отравиться можно сильнее, чем мясом.
Уф. Бурление в животе улеглось.
— Евдокия Путятична…
— Погоди, Савелий. Прежде, чем ты начнешь врать, послушай. Во-первых, вчера я ощутила твою тень.
— Вы…
— Видеть не вижу, но чувствую неплохо. Еремей научил… и так-то потом… в тюрьме их много. Там вовсе сбиваются в стаи, ищут… — она зябко передернула плечами. — А твоя куда крупней и опаснее тех. Вот дар на неё и отзывается. Сам собой.
Буду знать.
— А во-вторых… эта тень ведь не за мной следила, верно?
Не только за нею.
— Здесь всё очень странно.
Она себе даже не представляет, насколько. И я решился задать вопрос.
— А вы давно Евгения Васильевича знаете?
— Давно. Он когда-то учил меня, ещё девочкой. Отец нанимал учителей, это уже после меня определили в женскую гимназию. Только… — Евдокия Путятична убрала руку. — Савелий, надеюсь, ты не сочтешь меня сумасшедшей, если я скажу, что этот Евгений Васильевич — на самом деле не Евгений Васильевич.
Она потерла лоб и наморщилась.
— Аккуратней, — я переглянулся с Метелькой. — И да, вы не сумасшедшая. Вы… в общем, не знаю, кто он, но он менталист. А потому лучше не вспоминать… в общем… не стоит усердствовать… на всякий случай. А то ведь, знаете, что может быть… ну… потом мозги поплывут.
— Значит, я права, — Евдокия Путятична не выглядела удивленной, она и вздохнула с облегчением. — Не стоит беспокоиться. Закладку он при всем желании поставить не сумеет.
— Уверены?
— Исповедники не только душу выворачивают, но и разум перекраивают так, что… — она коснулась виска и чуть поморщилось. — Любое иное воздействие более-менее серьезное сразу отзовется. Это как… как если рану потревожить. А такие раны не зарастают.
— Но…
Я как-то и растерялся.
Он ведь воздействовал.
— Слабое — да, здесь возможно, но и продержится оно недолго, — пояснила Евдокия Путятична. — Когда я получила приглашение от Евгения Васильевича, я несколько растерялась. Он предлагал переезд. Новая школа. И какая! В Петербурге! Да, это… это возможность. И странность, поскольку несмотря на все награды с точки зрения многих я останусь человеком… ненадёжным. Таких не подпускают к детям. Вернее, к детям из хороших семей. И мы оба это понимали, потому прежде неудобную тему обходили стороной. Он мог посоветовать в письмах какие-то книги, статьи. Проконсультировать. Рекомендовать кого-то на службу, но вот чтобы так… а тут сразу и такие перемены. Следом же пришла просьба от нашего общего знакомого… и как-то вот… он просил принять это предложение. Я не являюсь сотрудником жандармерии, Савелий, но…
— Вынуждены помогать им.
— Уже не уверена, что это вынужденное, — её улыбка была печальна. — Не подумайте, я умею быть благодарной. И я благодарна, что не оказалась на каторге, не… не важно. Я о многом думала. Многое увидела такого, о чем прежде и не догадывалась. Повзрослела, хотелось бы верить… наивности точно поутратила. Так что мне сразу было ясно, что этот перевод, все… не про учебу и учеников. Хотя тоже… Евгений Васильевич, пусть и писал мне, даже когда суд шел, но он принципиально не касался вопросов политики. И я знаю, что действия революционеров не одобрял. Совсем не одобрял. Даже листовки. Он полагал, что действовать нужно через просвещение. Воспитать новую элиту, привив ей мысли о не только о правах, но и обязанностях. О социальном доле перед теми, кто слабее и… да, это может звучать наивно, но он был идеалистом.
Все мы когда-то были идеалистами.
— И я знаю, что за годы своим идеям не изменил. Более того… его ученики действительно… они строили и открывали школы, лечебницы… пусть частные, небольшие… и когда-то мне казалось это каплей в море, но когда капель много, то и цвет моря может измениться.
Она выдохнула.
— Я приехала. Я бы ему не отказала, даже не будь просьбы жандармерии. Когда я встретила Евгения Васильевича, то удивилась… сперва. Он был другим. Но люди меняются. Мы ведь столько лет не виделись! И я пыталась говорить себе, что это нормально. Что я тоже другая.
— Но?
— Знаете, бывает такое, когда смотришь спектакль и остро ощущаешь, что что-то не так. Что этот вот человек на сцене, не герой, а кто-то, кто пытается притвориться им… и костюм героя, и зовут его все именем героя, а ты видишь, что это — не он.