Громов. Хозяин теней 9 (СИ), стр. 52
Георгий Константинович удержал директора.
— Вам покой нужен. Так вот, Тимофей Громов не только восстал из мертвых, но изрядно показал себя в столице. Его сестру и вовсе собираются наградить орденом. Вы её знаете, такая милая девушка, которая является опекуном Савелия.
Надо же, какая осведомлённость.
Про орден я вот не знал. Хотя Татьяна заслужила.
— А вы весьма… осведомлены, — и взгляд Евгения Васильевича на долю мгновенья изменился. Мелькнуло в нем нечто такое, цепкое. И исчезло.
— Юноша необычный, — Георгий Константинович словно и не заметил. — Вот и стало интересно. Да и девушка показалась весьма знакомой. И сам он… у Громовых внешность характерная. Просто… не сразу сопоставил. У вас пульс повысился.
— Это от нервов! И чем же он вас заинтересовал? Если уж начали искать?
— Некоторой внутренней нелогичностью. Знаете, он действительно очень плохо пишет. Почерк отвратительный, что вполне объяснимо, если считать его обычным сиротой, воспитанием которого не занимались. Ошибки опять же делает такие, которые в подготовишке можно встретить, но не в тетрадях взрослого юноши. При этом с математикой проблем нет, напротив, весьма и весьма хвалят… устный счет развит. Задачи с процентами и частями, вызывающие у многих его сверстников затруднения, он также решает легко. С дробями справляется вовсе без раздумий, как будто имел немалую практику. И словно в противовес — латынь и французский, которые не просто тяжелы, они для него почти неподъемны. И тут же речь правильная и очень хорошо развита. И логика отличная. Не детская, я бы сказал, логика.
Что-то чувствую себя, как никогда близким к провалу.
Евгений Васильевич вот слушает превнимательно.
— А в работе с проектом это отлично видно. Кроме того он умеет сдерживать эмоции и ставить деловые интересы выше личных. Я ему неприятен, но он готов выслушивать и принимать критику. Причем не из страха перед авторитетом учителя. Это тоже совсем не детская особенность. Как и умение возражать, если он считает себя правым. Или искать компромиссный вариант, который позволяет и мои замечания учесть, и собственную его идею сохранить.
М-да. И что тут скажешь, а?
То недоигрываю, то переигрываю. Хреновый из меня Штирлиц.
— И что вы думаете?
— Не знаю… это не результат хорошего образования и регулярных занятий, как может быть в случае с отпрыском родовитым. Скорее ощущение, что его учили, но как-то поразительно неравномерно. Опять же, если бы он читал книги, это отразилось бы на грамотности. На почерке — нет, но ошибок было бы куда меньше. Порой он бывает удивительно косноязычен, но при этом в других случаях говорит ясно, без запинок, пауз, которые случаются, когда не хватает словарного запаса. Он как раз обширен… и отнюдь не ограничен, как оно бывает у настоящих выходцев из рабочего класса. Более того, я имел дело с молодыми людьми, представлявшими как раз рабочих. Поэтому могу сравнить. Уже тот факт, что он не матерится, говорит о многом.
Евгений Васильевич хмыкнул.
— Так что понятия не имею, как так вышло, но юноша более чем любопытный. И не подведёт вас…
— Ах, мне бы вашу уверенность… — снова тяжкий вздох, и Евгений Васильевич потер виски. — Но идите, Георгий Константинович, идите…
— А вы?
— А я вот полежу ещё… мне уже много лучше! Уверяю вас, мигрень отступила. А скоро Евдокиюшка придёт. И не морщитесь. Я знаю, что вы до сих пор недовольны, но согласитесь, это отличное решение! Кто бы ещё выручил нас сейчас? Она отлично справляется с подготовительными классами, тогда как другие просто взяли и ушли, подло бросив нас на произвол судьбы.
Я отступил ещё на шаг от двери. Если я правильно понял, Георгий Константинович выйдет, и ни к чему, чтобы он меня у кабинета застал.
— Идите, идите… Я и так отнял ваше время. Снова. И мне крайне неловко. Спасибо огромное, что выручили… без вас, Георгий Константинович, я право слово, как без рук.
— Уверены? Может, всё-таки я пока останусь. Подожду Евдокию Путятичну?
— Уверен. Совершенно. Я и так слишком часто пользуюсь вашей добротой… а она придёт. На перерыве. До него еще немного, но я уже чувствую себя хорошо. Отлично чувствую…
И ещё на шаг. И на два… и ровно настолько, чтобы, когда Георгий Константинович выйдет, у него сложилось впечатление, что я лишь подхожу к кабинету.
— Савелий? — мое появление его удивило. — Почему вы не на занятиях?
— Меня к директору отправили. Этот…
Чтоб, а из головы напрочь вылетело имя учителя. Неудобненько.
— Ну, который танцы ведёт.
— Эрнест Янович, — кивнул Георгий Константинович, сдерживая улыбку. Явно понял, что имя я забыл, но внимания заострять не стал.
Вот…
А чем дальше, тем больше он мне нравится. В отличие от директора.
— И что же случилось?
— Ну… он своей палкой по спине лупанул. А потом опять хотел. Я её вырвал. Он и обиделся, — я пожал плечами. — Только я не позволю со мной так. Может, я и не дворянского рода…
— Да неужели? Идёмте.
— А… директор?
— Он всё равно не сможет вас принять. Он несколько не в состоянии принимать кого-либо.
Ага. Вижу. Лежит с тряпкой на лбу и потолок разглядывает. Правда, выражение лица изменилось. Маска того робкого растерянного человека, которого он играл, сползла. А вот этот новый как-то совсем уже на Евгения Васильевича и не походил.
— Что с ним⁈ — я постарался, чтобы прозвучало обеспокоенно.
— У Евгения Васильевича слабое здоровье. Не будем добавлять ему переживаний, тем паче по такому пустяковому вопросу. Эрнест Янович порой начинает проявлять несколько избыточное рвение, однако при всём том он на редкость умелый специалист. А в прошлом — военный. Военные любят дисциплину и порядок, что правильно.
Я оставил Призрака рядом с Евгением Васильевичем. Чувствую, что надо бы приглядывать за ним, а то как-то… ну не увязывалось одно с другим. Этот мягкий внимательный человек, к которому по словам Орлова любой ученик мог прийти с проблемой или жалобой… и тот, кто выкручивал руки Афоне.
Вздыхающий и волнующийся за школу.
И…
Принёсший книгу с заклятьем?
Болеющий и расспрашивающий Георгия Константиновича обо мне?
— Я так-то не против дисциплины, — проворчал я. — Но драться-то зачем?
— Вас только это возмутило?
— Ну…
— Мне казалось, что ваш наставник Еремей тоже дерётся, пользуясь вашей терминологией.
И снова смотрит с интересом.
Ну… да.
Бывает.
Сейчас-то Еремей никого не трогает. Он восстанавливается не так быстро, чтоб самолично нас тренировать. И мне пока нельзя напрягаться. Так что мы с ним вдвоём сидим на лавочке, смотрим, как остальные бегают, прыгают, машут руками и в принципе изображают здоровую физическую активность.
— Ему можно, — выдал я.
— Почему?
— Он… он нас учит выживать. И защищаться. А как иначе? А этот только танцам… и вообще… я не хочу танцевать! Это ж дурь полная!
Вырвалось само собой. И по-детски так прозвучало. Хотя и искренне.
— Любой образованный человек должен уметь танцевать, — возразил Георгий Константинович. — Никто не требует от вас становиться профессиональным танцором, но умение двигаться в такт музыке не повредит…
— Угу…
Евгений Васильевич с кряхтением поднялся, перешёл за стол и снял телефонную трубку. Набрал номер, послушал гудки…
— Юноши благородного происхождения, как и девицы, рано или поздно выходят в свет.
— Так то…
— Савелий, — Георгий Константинович позволил себе меня перебить, чего прежде не случалось. — Я не знаю, зачем вы скрываетесь. Хотя предполагаю. Громовым в последние годы приходится нелегко. Но сейчас, сколь мне известно, ваш род близок к тому, чтобы вернуть себе имя. И с ним — все привилегии и обязанности, которые общество возлагает на человека вашего происхождения.
Я с трудом сдержался, чтобы не огрызнуться. Но все-таки сдержался. Может, Георгий Константинович и не самый приятный человек, но ведь говорит-то он со мной нормально.