Громов. Хозяин теней 9 (СИ), стр. 108

И они утверждают, что оно как-то само получилось.

Без вмешательства высших сил.

Ну или почти без вмешательства.

— Да нет. Просто… осмыслить пытаюсь, — кажется, я всё-таки постепенно проникаюсь почтением, а потому выдавливаю улыбку. — Рад, что всё получилось и никто не пострадал.

— А уж как я рад… — брат Государя поморщился. — Надеюсь, в ближайшие годы меня не втянут в ещё одну подобную авантюру… и да, Савелий, понимаю, что вы пока молоды и не решаете, однако на будущее — в моем ведомстве вам всегда будут рады.

В его…

То есть, он… ну да, понятно, что не случайный человек. Но не настолько же не случайный! Хотя… чему удивляться. Карп Евстратович, конечно, личность выдающаяся, но не он главный над всеми.

— Вы ведаете безопасностью? — осторожно уточнил я.

— В том числе, — не стал отказываться Николай Иванович. — Давно уже надо этот бардак структурировать… реформа. Очередная реформа. Кто бы знал, как я ненавижу реформы…

— Кто бы говорил, племянник, — дядя государя вошел без стука. — Здесь в целом фон выровнялся. Есть отдельные всплески, но истают через неделю-другую. Так что я вас покину. Пойду по саду прогуляюсь. Его, к сожалению, придётся восстанавливать.

В руках он держал огромный пурпурный лист, даже, кажется, с золотой каймой по краю.

— Всё настолько плохо?

— Не сказал бы, что плохо, но растения долго подвергались воздействию внешней силы, а потом эта сила исчезла в один момент.

Воронка перемещения вытянула.

— Сомневаюсь, что они выживут.

Жаль.

Хотя… тёрн, думаю, как-нибудь приспособится. Он ведь не светом питался.

Ладно, главное, дом снова наш. И сад наш.

И в принципе, Громовы живы.

— Цеппелин уберут, — сказал Николай Иванович. — Если там будет, что убирать. Оцепление, уж простите, останется. Как надолго — пока не скажу. До тех пор, пока фон не придёт в норму. Надеюсь, не помешают?

Как будто, если мы скажем, что помешают, это что-то да изменит.

— Палатки поставим здесь же. Кого и как пускать в дом, и пускать ли вовсе, — он снова поморщился. — Решать только вам, но Фёдор Афанасьевич бывает неприлично настойчив. Особенно, когда речь касается феноменов…

А наш дом — один большой феномен.

Место двойного прорыва, которое уцелело, выстояло и вообще…

— Но вы ведь понимаете, — я не знаю, зачем вообще заговорил. — Что это всё… ну, там, в столице… что оно не на пустом месте появилось? Что гении и сумасшедшие ученые — это только часть проблемы. И малая. Что они лишь пользовались и бандитами, и революционерами. И пусть Роземского нет, как и Философов, но… идеи остались. А пока они живы, будут и те, кто последует за этими идеями. И реформа не только в вашем ведомстве нужна? Что…

Вздох.

И взгляд тяжелый такой. Как могильная плита. Да, нехорошо критиковать власть в присутствии этой самой власти.

— Знаете, молодой человек…

Ага, порой лучше помолчать. Знаю. Но не получается. Спишем на подростковый возраст?

— В любом ином случае этой беседы не состоялось бы… — он постучал мизинцем по подлокотнику кресла. — Но… ввиду исключительных обстоятельств… с представителем, если так можно выразиться, иной силы… да, необходимость в переменах назревала давно. И я, как вы сказали, это понимаю. Как понимает и мой брат. И даже мой дядюшка. Сложно не понять, когда каждый день приходится читать доклады о нападениях, убитых и раненых, стачках, мятежах или эпидемиях. Когда в сводных докладах видишь, сколько твоих подданных ежедневно уходит за черту от бедности, болезней и пьянства… и нет, я не гуманист. Но это — ресурс. Ресурс, который бездарно растрачивается… который растрачивают, грабя и страну, и нас. Однако далеко не все согласны с этим. Многим важнее выгода здесь и сейчас, нежели стабильность и покой когда-то там, в будущем. И у всякой реформы хватает противников. А уж у той, что может привести к падению доходов… так что да, мы понимаем.

Он поднялся, и Тимоха вскочил следом. Ну и мы с Метелькой тоже.

— Мы понимаем, что место арестованных революционеров не останется пустым. Будут новые… а вот сколько и какие — другой вопрос… и, главное, насколько их речи будут восприняты народом, зависит уже от нас. Так что…

Вздох.

— Реформы начнутся. Поэтому в Гагры поеду я ещё не скоро…

Сочувствую.

Но не от всей души, потому что мне Гагры тоже не грозят.

— А вы, раз уж так радеете за общество и мир, доучивайтесь. И поступайте на службу. С вашими талантами не пропадёте. Правда, чую, из вас ещё та головная боль начальства выйдет.

Глава 49

Подвал.

Там, наверху, остался особняк.

И сад, и терн, и великие князья с военными и свитой.

А мы вот спускаемся.

Лестница припорошена пылью. И зал… такой, каким я его увидел когда-то. Руны. Рисунок. Каменный алтарь. Целехонький… все целое, ровно такое, каким должно быть.

— Там отец не только записи оставил, — Тимоха касается алтаря нежно. А я протягиваю ему клинок. — Там… предметы.

— Вроде книги Шуваловых? — уточняю я, хотя и без того понятно, какие именно предметы.

— Да.

— Значит, он их забрал? Забирал?

Как правильно?

— Не он. Роземский. Скуратовы. Они выбирали те рода, которые сами ослабли. Которые потеряли связь с той стороной, — Тимоха положил клинок на ладонь и погладил нежно. — Но темные артефакты для них самих были опасны. Вот и передавали отцу. Сперва для изучения, потом уже и для создания других артефактов. Сила ведь в них сохранялась. Книгу Шуваловых, к слову, он сам нашел, на той стороне. Шувалов, когда умирал, понял, что её надо спрятать… и спрятал.

— Как?

— Пролил много крови, устроил прорыв, а потом и закинул… а отец нашёл. Но тогда он ещё думал, что Роземский — друг. Мы долго говорили. Он знал, что время уходит, поэтому вот… кстати, попросил прощения.

— За ту выходку с фабрикой? То есть, это он тебя туда затащил?

Я осматривался.

Почему-то казалось, что произошедшее в доме должно было оставить особый отпечаток на алтаре. И в комнате. И прорыв ведь запечатали. Силой Светозарного. И это должно было бы сказаться.

Но силы я не чувствую.

Никакой.

— Да. Он передал письмо. Приглашение. Я откликнулся. Пошёл. Отыскал артефакт. И активировал его. Но что-то было неправильное в расчетах или… не знаю. Не получилось.

Ну да. Не получилось. И Тимоха едва не погиб. И погиб бы, если бы… в общем, злости никакой не хватает. Но это у меня. Сам Тимоха, подозреваю, давно простил и отпустил, и вообще, ведь сейчас все хорошо, так?

— Здесь пусто, — я тоже алтарь потрогал.

Камень как камень.

— Да, — сказал Тимоха просто. — Так и надо… насколько я понял, для перехода нужна сила. Очень и очень много сил. Пробой вытягивает её отовсюду. В первую очередь извне. То есть отец объяснял, что-то связанное с пространством, с точкой, с нахождением. Не уверен, что правильно понял, но на самом деле перемещаются не люди, а мир вокруг. И для движения мира в первую очередь он берет энергию именно мира. А уже потом, после закрытия воронки, люди оказываются в среде, которая лишена собственных сил, и в итоге как с двумя растворами, один из которых соленый, другой нет.

— И сами теряют силу.

— Мир заполняет ею образовавшуюся пустоту. Но при этом естественная урожденная защита не позволяет миру выпить человека полностью. Ну… как-то так.

— Ты только больше никому не говори, — пальцы гладили шершавую поверхность алтаря.

— Почему?

— Ты этого Федора Афанасьевича видел? Если он заподозрит, что у тебя хоть что-то есть… он менталиста приволочет, чтоб тебе мозги вывернул, чтоб точно все вытащить. И два раза повторит, а то вдруг ненароком что-то важное упустилось.

Ибо взгляд у него знакомый.

Фанатичный такой взгляд.

Тимоха хмыкнул. Скептически, но…

— Тим, я серьезно, — я посмотрел на брата. — Надо эту тему закрывать. Раз и навсегда. И верю, что он неплохой человек, но… такие краев не видят. Не понимают.