Пламенев. Книга XI (СИ), стр. 40

Чужак увидел это и начал вгонять их друг в друга. Смещался так, чтобы Мишина линия атаки легла через Вирра. Нырял в разливы пламени, точно зная, что кристалл туда не пойдет.

Мишины пластины, встававшие под удары, лопались, и каждый лопнувший щит осыпал море крошкой на десятки шагов. Миша менял их, как меняют щиты в осаде, но это помогало не слишком сильно.

Вирру доставалось хуже. Чужак назначил его главной грушей. Ребра, плечо, снова ребра. Каждое попадание отзывалось через нить связи глухим толчком. После третьего левая передняя лапа временно вышла из строя оттого, что начала бесконтрольно дрожать.

Но перелом боя вырос из привычки самого чужака.

Вирр в который раз ушел от кулака нырком сквозь собственный разлив пламени, и чужак привычно шагнул следом. Только в этот раз Миша не стал гасить атаку из-за перекрытой линии.

Он пустил копье заранее, явно почти вслепую, в пустую точку за краем пламени. И попал. Копье и человек сошлись, и кромка чиркнула чужака по плечу.

После этой царапины они пересобрали бой за десяток обменов, потому что один был настоящим боевым гением, а второй — Зверем с буквально нечеловеческими инстинктами.

Они поделили между собой не цель, а поле и время.

Волк забрал пространство. Его разливы перестали гоняться за чужаком и начали резать ему небо, отбирать углы, закрывать обзор, назначать, куда тому можно сместиться и куда нельзя. И чужак смещался, куда было нужно, сам того не замечая, потому что смещался максимально технично, по лучшему из оставленных ему путей.

А такой путь каждый раз заранее знал Миша. Он бросил бить туда, где чужак есть, и бил туда, где чужак окажется.

Мы с черным судьей пролетели мимо них, когда кромка кристального клинка вспорола бедро чужака до кости. Чужак, уже и так явно разозленный происходящим, после такого болезненного и довольно серьезного попадания откровенно взбесился.

И по сути, именно поэтому план моего противника переждать, воспользовавшись их боем, провалился. Потому что чужак буквально сам прогнал черного судью, заорав на него и приказав проваливать.

Возможно, если бы ему дали пару секунд на подумать, он бы и сумел сориентироваться. Но я не собирался этого позволять и продолжил наседать, оттеснив черного судью прочь.

Он попробовал вернуть дистанцию. Полотнище хлыстом сверху, карман сбоку, вся связка, что поймала меня в начале боя, развернулась заново. Но на этот раз я не стал уходить от кармана.

Я вошел в него сам, пробил насквозь, грудью, приняв смыкающиеся кромки на плечи, и вышел с другой стороны прямо ему в лицо, горящий, дымящийся, с секирой уже в замахе. И это был первый раз, когда я пустил ему кровь. Немного, из выставленного чисто инстинктивно предплечья, но я его наконец-то ранил.

Он ушел свечой вверх, к самому пределу высоты, за которой буйствовали Сферы, рассчитывая отдышаться и переставить бой заново. Я догнал его на середине свечи, взрывами, по три под каждую ступню, и буквально вбил обратно, как торчащий гвоздь, ударом секиры плашмя, чтобы наверняка попасть.

Вспышка черноты в упор, широкая, слепящая наоборот, гасящая само зрение — даже мое. Я продолжил бить дальше по Оку.

Полотнища начали опаздывать.

Сначала на волос, потом два, потом уже на полвдоха. Его черно-малиновое море, всю дорогу прибывавшее, впервые пошло на убыль. Смола не успевала нарастать там, где я ее рвал, потому что делал я это теперь без пауз, разменом на размен, и мое дыхание держало этот темп, а его, не использовавшего никакого физического усиления, — нет.

Черный огонь внутри него засуетился. Вся его смола стягивалась теперь к поверхности, в оборону. Он больше не вкладывался в удары. Он закрывался.

— Да что ж ты… — начал он и не договорил, потому что секира врубилась ему с левого бока.

И хотя завязла в итоге в черной смоле, я ощутил, как треснуло его ребро, а может быть, и не одно.

Он отскочил. Не рассчитанно, не аккуратно — просто бросился в сторону, убегая от боли. Я устремился следом, и теперь смеялся уже я.

С этого момента противостояние превратилось в преследование. Над лесом, где внизу мои звенья постепенно дожимали чужую массу, и снизу, сквозь листву, за нами следили десятки глаз. Над ластами черепахи, то и дело уворачиваясь от пробивавшихся через ее барьеры атак Сфер. Просто над чистым морем и небом.

Высота тоже постоянно менялась. Он нырял почти к самым деревьям, и я шел за ним сквозь ломающиеся ветви. Взмывал, ища простора, а я догонял его взрывами и спускал с небес на землю. Опускался под брюхо Демона, но я и там следовал за ним по пятам. Ни на одной высоте ему больше не было хорошо.

Он огрызался, и огрызался страшно. Черное пламя прожгло броню на бедре насквозь, и нога на десяток разменов стала наполовину чужой. Черная плеть хлестнула по кисти, и пальцы на ней онемели. Один его заход я пропустил целиком — широкую косую волну от одного края зрения до другого.

Жизнь я себе спас нырком в собственный взрыв, на одном чутье Ока, и вышел с другой стороны волны, тлеющим с головы до ног, с опаленными под шлемом волосами, но уже с секирой в новом замахе.

И по тому, как он отшатнулся от этого замаха, стало ясно, что бой окончательно сломался. Он начал меня бояться. Не моей силы. Меня. Того, что я не падаю, сколько бы он меня ни жег.

Его полотнища пошли шире и бестолковее, он начал тратить смолу на заслоны там, где я еще и не бил. Его море мелело, и хотя я тоже неизбежно терял силы, в какой-то момент Око показало, что его резервы Духа стали меньше моих, что для стихийного Мага в бою против ближника — смертельный приговор.

— Стой! — крикнул он на каком-то из разменов, выставив перед собой руки. — Стой! Ты ведь мне должен! Ты забыл про долг, на тебе мой…

Секира снесла конец фразы вместе с фалангой его пальца. Про долг я не забыл. Просто выплачивать его собирался вот так.

И вот тогда он побежал.

Развернулся всем корпусом и рванул прочь к кромке панциря, к чистому небу за границей плотного Духа. Сейчас, даже если бы мы покинули спину Демона, это бы ему не помогло. Из-за его уровня штраф за плотность атмосферы изначально был для него меньше, чем для остальных из Черной Кости, и теперь, даже если бы он избавился от этого штрафа, я все равно остался бы сильнее.

Но это не значило, что я был готов позволить ему свалить. Он был Магом Седьмого Круга, и не в бою, а по чистой скорости на длинной прямой я бы его не взял — мои взрывы были заточены под резкие маневры, а не под прямой разгон.

Но, когда он уже преодолел около ста пятидесяти метров от края панциря, стена Духа встала перед ним из ничего, от моря до неба. Черепаха вела свой бой с двумя Сферами, держала обоих, и при всем этом она нашла, чем захлопнуть дверь перед одним удирающим человеком.

Это, разумеется, не была буквально твердая поверхность. Но плотность Духа там оказалась такова, что, даже Седьмой Круг, ворвавшись в нее без подготовки, превратился бы в лепешку. Ему пришлось резко и спешно тормозить.

Продержать эту стену черепаха вряд ли смогла бы долго, продолжая бой со Сферами, но мне было достаточно и мгновения.

Я протянул вперед свободную руку, и невидимая длань Духа схватила его поперек корпуса, через всю дистанцию между нами. Он успел развернуться в захвате. Успел собрать на груди черноту, вскинул руку под несущуюся на него секиру.

Кисть с уже отрубленным пальцем ушла в полет в море вместе с куском предплечья, кувыркаясь, роняя черные капли крови, и я наконец услышал его крик. Короткий, лающий, сразу задавленный зубами. Он умел терпеть, этого не отнять.

А потом он ткнул мне в лицо культей, с которой вместе с кровью сорвалась вспышка черного пламени настолько плотного, что через восприятие Ока ощущалось как что-то твердое.

Я успел залить лицо своим огнем. Алое пламя встало перед глазами сплошной маской: вплотную, от подбородка до лба. Черный огонь вгрызся в него снаружи. Два пламени сцепились в пяти сантиметрах от лица.