Пламенев. Книга XI (СИ), стр. 22

— А совету что говорить, если хватятся? — спросил Ян.

— Правду. Пламенев на зачистке.

— Удобная у тебя правда. — Он наконец поднял голову от ремня. — Ладно. Удачи, Саш. Не помри там.

Наташа опять досидела до конца молча и вышла за мной, когда я уже поднялся.

— Ты что-то скрываешь, — сказала она спокойным тоном.

— К сожалению, — кивнул я, не став отнекиваться от самого факта.

— Ты ведь знаешь, что, что бы там ни было, ты можешь рассказать мне все?

— Конечно. — Я приобнял ее и поцеловал в лоб. — Но мне нужно разобраться с этим самому, иначе никак.

— Это неправда. Ты просто опять хочешь всех уберечь, закрыв собой, забывая, что мы не дети и не балласт.

Я улыбнулся. Говорить вот так, искренне и с эмоциями, без налета обычной флегматичности, она могла и позволяла себе только со мной. И я видел в этом величайший из возможных комплиментов в свой адрес.

— Ну что поделать, если, потеряв вас, я останусь совершенно один, и тогда все остальное потеряет смысл?

— Но так не может продолжаться вечно, Саш.

— Не может. Но пока у меня получается, позволь мне побыть в этом смысле эгоистом. Я ведь не запираю тебя или ребят. А когда мы все вместе станем достаточно сильны, я обязательно вам все расскажу.

— Обещаешь?

— Клянусь.

— Тогда второе. — Она взяла мою ладонь, развернула ее кверху и вложила что-то маленькое, теплое от ее руки. Гладкая стальная пластинка размером с монету, со сточенными краями. — Моя сталь. Станет совсем худо — сломай пополам. Я узнаю и попытаюсь что-то придумать.

— А если сломаю случайно?

— Значит, узнаю, что ты косорукий, и зря заработаю пару седых волос. — Она загнула мои пальцы поверх пластинки.

Я скрыл пластинку в ладони. Говорить «со мной ничего не случится» было нельзя, это обесценило бы подарок, и я сказал правду:

— Я тебя ни за что не напугаю.

Поцеловав ее на прощанье, я пошел собрался, забрал у Артема веревку и, больше ни с кем не заговаривая, ушел вниз.

Глава 10

Вниз по каменной системе, через нижний живой ярус к центру тела, туда, где сходились, как жилы к сердцу, самые глубокие ходы.

Дорога успела заметно перемениться со времени моего первого попадания в тоннели. В каменных ходах, где раньше тут и там встречались следы жизнедеятельности тварей, теперь было почти идеально чисто.

И не то чтобы мы особо старались вычищать эти необитаемые коридоры. Это сами твари активно подчищали полы, собирая любые следы органики, которые еще могли содержать питательные вещества. А так как их становилось все меньше, обратно загаживать пространство они банально не успевали.

Зато нижний живой ярус встретил меня сладковато-минеральным запахом, которым месяц назад тянуло только от самого колодца провала. Теперь он стоял по всему нижнему ярусу. Я отметил это на ходу, приложил к растущему недовольству черепахи и прибавил шагу.

Колодец начинался в полу центральной пещеры правильным четырехметровым кругом, слишком ровным для норы и слишком живым для шахты. Кромка его дышала теплом, и из глубины тянуло тем самым духом гнезда, который был мне знаком теперь еще и по личной встрече с головой черепахи.

Веревку Артема я заякорил за каменный клык, выращенный им же у кромки еще при первом нашем с Демидом спуске, и сбросил моток в темноту. Темнота приняла его без звука. Дна отсюда не было видно даже с моим усиленным Чарой Оком.

Свет у меня был с собой свой. Фонарь на такой глубине мне был не помощник — руки требовались обе, — так что я вытянул из Кольца малую искру и подвесил ее у левого плеча на коротком поводке Духа.

Пламя здесь было под запретом как оружие, но не как свеча. Жечь я не собирался ничего, а видеть хотел все, что только возможно. Искра висела смирно, но от плотности Духа в провале колебалась, как свеча на ветру.

Первые метры спуска дались легко. Но легкость эта кончилась быстро. Плотность росла метр за метром, и тело отзывалось на это давление. Сперва заложило где-то в основании черепа, потом дыхание стало даваться с трудом, потом трудным стало вообще все.

Я шел по узлам веревки, перехват за перехватом, упор за упором, и с какого-то момента заметил, что Дух из Столпа течет наружу сам, без моей команды — сплошной пеленой вдоль кожи. Тело само выставило защиту.

Связь с Вирром истончалась с той же скоростью, с какой густел воздух. Наверху у входа она ощущалась привычным теплым фоном, пусть и слегка заглушенным. На первом десятке узлов стала тонкой, как паутинка, на втором пошла рваться, как голос против ветра. Где-то на третьем я услышал последнее от него: короткий колючий толчок, вопрос без слов.

Успел ответить «жив», но не узнал, дошло ли. Потом была лишь тишина. Стены колодца сменились по дороге два раза. Верхняя треть шла живой тканью нижнего яруса, теплой, чуть подающейся под упором сапога. Средняя стала плотнее и суше, волокнистой, как канат.

А нижняя треть уже не была похожа ни на что из виденного выше. Стена шла гладкая, тугая, горячая по-настоящему, как бок печи, градусов восемьдесят, не меньше. И глубоко под этой гладью толчками ходила мерная, тяжелая пульсация. Ее пульс.

На гладкой трети случился и единственный за весь спуск сбой. Сапог соскользнул, веревка провернулась, и меня приложило плечом о стену.

Это, разумеется, не было больно, скорее неожиданно и непривычно от того, насколько неуклюжим я стал из-за критически возросшей плотности энергии. Я повис на узле, пережидая, и в эту паузу, в тишине между двумя моими вдохами, снизу пришел звук. Короткий, утробный, объемный, как будто где-то очень глубоко переложили с места на место что-то весом с дом.

Я провисел на узле дюжину вдохов, но звук не повторился. Разжал одну руку, потрогал спрятанный под доспехом кусочек Наташиной стали, после чего продолжил спуск.

Дно появилось внизу, выхваченное из тьмы светом моей искры, ровным, почти сухим кругом пола. Я встал на него, отпустил веревку и первым делом осмотрел себя, проверяя.

Расход на защиту держался прежний: немаленький, но терпимый. Если не буду сражаться, пелена вдоль кожи продержится сутки, а то и двое.

Жара при этом стояла уже откровенно адская. Пол под ногами был градусов девяносто, воздух — явно за сотню при стопроцентной влажности. Обычный человек тут не продержался бы и минуты даже без учета Духа.

Пещера, в которую я спустился и которую осветил зажженной поярче искрой, была заметно крупнее всех верхних — метров двадцать в поперечнике. От нее лучами расходились тоннели, и я обошел устья по кругу, считая: шесть, причем очень симметрично расположенных друг напротив друга. Шесть лучей, шире любых верхних ходов (в три моих роста шириной и высотой каждый), гладкостенных и без поворотов, насколько хватало света.

Я прошелся по одному метров тридцать и наткнулся на поперечный ход, чуть более узкий. Пройдя по нему, понял, что это было что-то вроде кольца, пересекающего каждый из главных тоннелей-лучей. А когда прошел по очередному лучу еще метров сорок от поперечного тоннеля, наткнулся на второй такой же.

Это была словно паутина. Круглая середина, шесть нитей, поперечные мостики. Да, далеко не такая изящная и тонкая, как у настоящих пауков, но форму этих тоннелей слово описывало идеально.

Первым от начала и до конца я прошел луч, направленный, по моим прикидкам, к хвосту. Луч шел метров на сто пятьдесят, чуть под уклон, и кончался тупиком — цельной вогнутой стеной без единой щели.

Я прошел перемычку в соседний луч, прошел его до конца в обе стороны: тупик и тупик. Четвертый луч, пятый, шестой. Мои шаги не давали эха, глохли, как в снегу, зато пульс в разных лучах слышался по-разному: где глуше, где ближе.

И ничего. Пространство было замкнутым и совершенно пустым.

Ни одной твари. Ни туши, ни лёжки, ни помета, ни звука, кроме моих собственных шагов, дыхания и мерных толчков в стенах. И это было совершенно неправильно.

Твари шли из этого провала, это подтвержденный факт. Им неоткуда было больше браться. Но здесь их не было. В тупике последнего луча я сел передохнуть, привалившись спиной к перемычке-стене.