Пламенев. Книга XI (СИ), стр. 14

Нести это наверх и класть перед кланом было нельзя. Не потому, что тяжело. Потому что ребята должны были запомнить Лёню парнем, который дергал их за ремни перед дозором и бурчал про заточку клинков, а не вот этим.

Я опустился на колено, положил ладонь ему на грудь и позвал пламя. «Горн и тигель», самую тонкую свою науку — жар, запертый в точных границах, послушный до градуса.

Огонь пошел от ладони внутрь и по телу ровным глубоким накалом, не выплескиваясь наружу ни единой искрой. Вокруг лежало тело Демона, и второй раз будить его я не имел права.

Тело занялось изнутри и стало распадаться в пепел, слой за слоем, тихо, без дыма и рева. Я держал границы до самого конца, пока на полу не осталось только продолговатое пятно белесой золы да пряжки с ремней, оплавленные в капли.

— Твоя служба принята, — сказал вслух то, что говорил в форпосте капитан над погибшими.

Голос в пещере прозвучал глухо, как в подушку. Больше говорить было нечего и некому.

Пряжки я собрал в подсумок. Золу просто разметал по сторонам, чтобы она навсегда осталась в теплой темноте, в теле самого большого существа этого мира. Как ни поверни, а лежать Лёня остался в одном из самых поразительных мест на планете.

Из пещеры, помимо хода, которым я пришел, уходило еще четыре: три поднимались в сторону камня, и лишь один вел вниз, глубже. Я постоял перед этим нижним. Оттуда тянуло жаром гуще здешнего и тем же духом живого, и меня охватило любопытство.

Что там, ниже? Почему тоннели, прогрызенные в живом, не зарастают?

Но именно поэтому я развернулся. Идти дальше в одиночку, без секиры, после того как хозяйка этих стен уже раз выразила мне свое недовольство, было не смелостью, а глупостью. К тому же меня ждали: каждый лишний час моего любопытства ребята у частокола оплачивали бы нервами и ожиданием.

Обратную дорогу я собрал по памяти. Развилок тут немало, но и не слишком много, к тому же они были довольно просто устроены. Это не был лабиринт, скорее просто ветвящаяся сеть тоннелей, и ситуаций, когда тоннель, ведший в одну сторону, в какой-то момент заворачивал в обратную без возможности продолжить двигаться прямо, почти не случалось.

Твари пробовали меня еще трижды. Первую пару я сжег по-старому, узким языком, и уже на второй раз заметил за собой, что веду пламя скупее прежнего, короче — только по телам, подальше от стен. Не из страха. Из вежливости, если это слово тут годилось. Третью, мелкую, и вовсе разобрал руками, без огня.

Наверх, к щели под корнем, выбрался уже в глухой предрассветный час. После тоннелей лесная духота показалась свежестью. Я отдышался, взял направление на лагерь и побежал.

Меня увидели еще на подходе к кольям. Дозор не спал, как не спал, похоже, никто из моих: у ворот стояли люди, а Вирр темной горой лежал у самого прохода, мордой в лес.

Он поднялся навстречу первым, ткнулся лбом в грудь, и по нити прошло короткое: живой, целый, дома. Секира моя стояла прислоненной к одной из опорных балок, рукоятью вверх.

Нина вышла из ворот и остановилась в шаге. За ней молчали остальные, и по лицам в свете фонаря было видно, что надежду они держат из последних сил.

— Не успел, — сказал ровно, потому что иначе бы не выговорил. — Лёня погиб. Эти твари забрались в тоннели под панцирем. Я догнал их уже внизу. Тварей, что его взяли, больше нет. Тело я похоронил там, по-боевому. Вынести было нельзя.

Тишина стояла долго. Потом кто-то сзади глухо выдохнул, кто-то сел на корточки у кольев, и Нина, бледная, с сухими глазами, кивнула одним подбородком.

— Поняла.

— Они его сожрали, да? — хрипло спросили из задних рядов.

Голос был Славин, и впервые на моей памяти в нем не было ни одной лишней краски.

— Нет, — покачал я головой, произнося ложь с тяжелым сердцем. — Он отбивался и умер в бою, как настоящий боец.

Слава вздохнул, кивнул и отступил в темноту за фонарем. Вопросов больше не было. Я снял с плеча подсумок и вложил Нине в ладонь оплавленные пряжки.

— Это его. Больше у меня ничего его нет.

Старших я собрал через час под штабным навесом. Пятерых Третьих Кругов, включая Мишу. Начал сразу с того, что видел, и чертил по ходу углем прямо на тентовом полотнище: вход, лаз, ярусы.

— Вход в полусотне шагов от юго-восточной кромки, под корнем большого дерева. Не отличишь от десятка других таких же деревьев. Вероятно, именно поэтому ранее подобные тоннели никто не находил. Внутри лаз на три метра вниз и круглый тоннель два метра в поперечнике, а дальше ходы. Плотность Духа там выше поверхностной и растет с глубиной. Твари там живут, я снял десятка два, но в узком тоннеле они куда менее опасны, чем наверху, так как не могут навалиться стаей. А еще с какой-то глубины стены перестают быть камнем и становятся мясом самой черепахи. Когда мое пламя легло в пещере на стену, вздрогнуло все, и дрожь держалась полминуты.

Под навесом стало совсем тихо.

— Да… — протянул Миша. — Мы почувствовали.

— То есть это не пещеры в панцире, — кивнул Андрей Аверин, — это ходы в ней самой.

— Верхние ярусы, думаю, в панцире, в мертвом слое. Нижние идут в живое. — Я помолчал. — Теперь зачем я вас собрал, помимо доклада. Мы и так растем в десятки раз быстрее форпоста. Но внизу Дух еще гуще. Если тренироваться там, хотя бы в верхних каменных ходах, прибавка к скорости развития выйдет процентов тридцать. Минимум.

— К скорости, что позволяет нам сократить год в недели? — хмыкнул Демид.

Он не сомневался в моих словах, скорее оценивал подобные перспективы.

— Допустим, если в среднем это будут сутки внизу и два-три дня наверху. Даже с таким режимом это прибавка на несколько дней в месяц в пересчете. С учетом того, что мы должны использовать каждый шанс на спине Демона, эту возможность нельзя игнорировать.

— Если у нас получится там закрепиться.

— Как я и сказал, в тоннелях твари не так опасны. А еще тоннели можно просто забаррикадировать толстым слоем камня, как мы укрепили лагерь.

Обсуждали долго. Так как в справочнике информации об этих тоннелях никакой не было, нам предстояло проверять все на собственной шкуре, и это крайне рискованно уже само по себе. Но итогом обсуждения стало довольно ожидаемое, с учетом жажды роста всех присутствующих, решение: идем в тоннели.

Вечером того же дня Нина переставила смены так, чтобы у всех из клана появился свободный час одновременно. Сбора она не объявляла, так как это было скорее локальное дело. Лёню не из наших мало кто знал, и потеря Сердца почти никого не тронула.

Собрались на восточном краю лагеря. В середину, на плоский камень, Нина положила точильный брусок. Обычный, в деревянной оправе, сработанный до седловины.

Все, кто стоял вокруг, ходили с Лёней в дозоры, и каждый хоть раз слышал над ухом его ворчливое «дай сюда», когда он забирал у человека нож, меч или топор и возвращал через минуту бритвенно острым.

Я опустился на колено и вызвал пламя на палец. «Горн и тигель», тот же огонь, которым я сжег само тело. Брусок начал медленно темнеть. Я не ставил целью именно сжечь его — скорее, это была символическая «смерть» предмета, ассоциировавшегося с покойным, раз уж не мог вернуть его тело и кремировать в присутствии остальных. Когда камень полностью почернел, я поднялся. Помолчал.

— Внизу, там, где осталось его тело, я произнес слова, предназначавшиеся члену моего клана и подчиненному. Но здесь и сейчас скажу то, что предназначено товарищу и другу. Спи спокойно, брат.

Больше никто говорить не стал. Гриша подошел первым, присел и положил рядом с бруском свой нож. Постоял и забрал обратно: нож нужен живым, но жест был понятен. Это была будто бы последняя заточка от Лени. За ним потянулись остальные, по одному. Зина задержалась дольше всех, и я впервые за два года увидел, как у нее, всегда державшейся кремнем почище многих парней, дрожит подбородок.

Вирр все это время сидел у меня за правым плечом. По нити не шло ничего оформленного, он просто держал связь открытой настежь и подпирал меня с той стороны, будто эмоциональным плечом. Когда Зина хотела заплакать, он повернул голову, и она, поймав янтарный взгляд, выпрямилась.