Император Пограничья 28 (СИ), стр. 40

Отбивался я заготовками вчерашней ночи. Включённая запись полного стрима Алексея Юсупова напомнила залу, что там произошло на самом деле и кто первым перевёл конфликт в магический поединок. Ни пяди белгородской земли я не забрал себе по итогам смерти Юсупова. Ядро же защиты я озвучивал так: подмена статьи. Дуэльное право дворян — не война Бастиона против княжества; лондонский протектор вёл на соседей армию с обозами, я отвечал на вызов у крыльца усадьбы, где только что едва не погибла женщина с детьми.

На кое-кого эти аргументы подействовали, но не на всех.

Свита обвинения заработала хором, каждый со своей партией.

— Молодому Бастиону простительно не знать манер, — цедил оперным баритоном Сфорца, разглядывая собственные перстни. — Непростительно не знать законов совета.

Голос у миланца был поставлен так, что осуждение звучало арией. Первые полчаса хотелось аплодировать; потом, как во всякой опере, хотелось спать или в буфет.

Меровинг зачитал присланное мнение неявившегося правителя из Сан-Франциско о необходимости порядка, и мотив Уитмора я вскрыл про себя за два вдоха: письмо не стоит ему ничего, должок с двух герцогов пригодится, а порка выскочки укрепляет мир, в котором привилегии остаются нормой. Хан Джеванширов пробормотал в столешницу, что прецедент тревожен; смотрел он при этом не на меня и не на герцогов, а в полированное дерево, потому что Баку сам стоял в очереди на нашу процедуру усиления бойцов, и голосовать против поставщика ему было неловко. Ягеллонка потребовала проведения полного разбирательства прежде ввода любых карательных мер, и герцоги обернули против неё её же оружие: разбирательство есть промедление, а Кромвель в своё время тоже очень просил разобраться, по факту затягивая дело.

Около часа ночи магофон дрогнул у меня в кармане. Коршунов писал коротко. Я прочёл донесение дважды, уложившись в тридцать секунд, и убрал магофон.

Дальше мне пришлось делать самый тяжёлый выбор этой ночи, и никто в зале не заметил, что он вообще возник. Каждая минута, которую я высиживал в этом кресле, приближала ту, когда по моим людям начнут стрелять. Гаврила, Евсей, Светлана, её сын с магофоном; я видел их так ясно, что хотелось накрыть магией обоих герцогов, встать и уйти. Это было бы так просто… Портал ждал в соседнем здании. Этим решением я подарил бы герцогам всё разом: заочный кворум, разрешение применить Арбитров и войну с половиной мира в дополнении к белгородскому мятежу. Тактическую угрозу мои люди сдержат без меня, тем более подкрепление уже на подходе, а вот со стратегической за меня никто не разберётся.

Я остался.

Знал, что мои люди выдержат столько приступов, сколько понадобится. Я верил в это всем сердцем, но легче от этого не становилось.

Оставшись, я пустил полученную информацию в дело.

— Господа, — я поднялся, и собственный голос после долгого молчания прозвучал ниже обычного, — Пока этот совет обстоятельно и со вкусом обсасывает тезис «опасен ли Платонов и, если да, то насколько?», чужие войска идут войной на белгородское княжество. Прямо сейчас. Мятежный батальон занял местную Думу и сгоняет в неё выборщиков под угрозой оружия, стремясь аннулировать законные результаты голосования, а резиденция княгини, избранной вчера при свидетелях, взята в осаду. Я дал слово признать любой итог этих выборов. Этой ночью их взялись переиграть оружием ровно в те часы, что отведены под это заседание.

Я выложил на стол две бумаги, депешу совета и думский протокол о дне голосования, и подвинул обе на середину.

— Между этими датами лежит один день. Созыв разослан назавтра после того, как белгородская дума утвердила дату голосования. Кто из присутствующих подбирал число, господа? Уж больно ладно легло.

Отвечать мне никто не собирался, и я на это не рассчитывал. Расчёт был на другое.

— Стороной данного спора я не являюсь, — Светлояров говорил лениво, весь вечер новосибирец наводил туман и щурился, а тут вдруг перестал. — Как человек, имеющий непосредственное отношение к работе Эфирнета обязан, однако, озвучить одну скучную цифру, из тех, что я вижу по долгу службы. В ночь, когда белгородская Дума тихо утвердила день голосования, белгородский же узел Эфирнета дал двухчасовой всплеск сильнейшей активности. Два направления, оба вовсе не южные. Кому они интересны, назову, только уже не с трибуны.

Эфирнет помнил всё. В этом состояло его главное коммерческое обаяние и вся его общественная опасность.

Зал качнулся. Пока ещё не в мою сторону, но качнулся, и я почувствовал это кожей раньше всякого подсчёта голосов.

Дальше детонаторы пошли очередью, каждый со своим зарядом.

— Когда Хлад стоял у моих ворот, из всех сидящих за этим столом лично сражался за нас лишь один человек, — Мари-Луиз не повысила голоса. — Я не для того хоронила своих жителей, чтобы подписывать ему приговор за спасение чужой семьи.

Благодарно кивнув ей, я повернулся к Токугаве и сыграл один ход экспромтом.

— Сёгун, ваш дом прислал мне отменный клинок из Тамахаганэ, — я говорил глядя Токугаве в глаза. — Клинок из Алмазной стали срастается с душой владельца, и ваш дом не вручает такой дар вслепую: прежде вы решили, что моей душе его можно доверить. Долг воина — защищать тех, кто не может защитить себя сам; так меня учили, и так я читаю ваш дар. Потому я встал между Юсуповым и семьёй, которой он угрожал. И потому та самая женщина сейчас держит осаду с детьми под одной крышей, пока я стою здесь и слушаю споры о порядке слов в готовом приговоре.

Токугава молчал три долгих секунды.

— Вы правы. Клинок был вручён не по ошибке, Великий князь, — сёгун выдержал ещё мгновение и опустил веки.

Три секунды его молчания перевесили три часа разглагольствования обоих герцогов. Чем реже человек говорит, тем выше ценится; Меровинг и Габсбург на этой бирже шли уже как макулатура.

Имелось у этого обмена и второе дно, о котором мы вслух не сказали: оба знали, кого совет пошлёт по мою голову, если решится применить Арбитров, и как зовут самую молодую в том отряде: племянница сёгуна дралась в Детройте вместе со мной.

Консул Верде задала вопрос, оставленный ей накануне, мягко, тоном человека, обсуждающего поставки зерна: если двое собирают кворум под заранее подобранную дату, то список, очевидно, не кончается на Платонове, и ей хотелось бы знать, кто ещё в него однажды попадёт. Багратуни, промолчавший весь вечер, произнёс ровно одну фразу: статью писали, чтобы солдаты Бастиона не вторгались в чужие княжества, а солдаты этой ночью идут лишь с одной стороны, и те не платоновские. Султан Мехмед огладил бороду и отчеканил, что Арбитры создавались страховкой системы, а не дубиной для решения конфликтов двух Бастионов, и что его человек в отряде хорошо помнит, как Платонов сражался в Детройте.

Князь Мономахов снял очки, протёр их и сформулировал с точностью инженера: война совета с Гавриловым Посадом ломает производственные планы и вредит рынку; поспешные сроки и раздутая повестка означают небрежность, а небрежность он ненавидит. И поскольку Киев стоит всё в той же очереди на усиление бойцов, Мирослав Игоревич добавил то ли в шутку, то ли всерьёз: покойники контрактов не исполняют. Агирре напомнил, что голосует не за симпатии, а за факты, и фактами этой ночью располагает один Платонов; перечислять их заново сенатор не счёл нужным. От Посадника прозвучала сухая справка хозяина торговых путей: во что всем, кто пользуется Волгой для логистики, обойдётся ссора с моими землями. У него посчитано до копейки, и цифру он готов огласить немедленно. Последним поднялся молодой Кирилл Потёмкин и смоленский князь потребовал то единственное, чего в этом зале ещё не прозвучало: прекратить пустые разговоры и ставить вопрос на голосование.

Добивал я оппонентов тем самым лондонским прецедентом, перехватив дубину Габсбурга и развернув её в обратную сторону.

— Господа герцоги рассказали вам, чем кончил правитель, поднявший руку на княжества, — я неспешно обвёл взглядом стол. — Только урок они оборвали на середине. Это заседание не совет созвал. Его собрали под готовый приговор: подобрали ночь, раздули повестку, подожгли Белгород, чтобы я рвался туда, пока меня судят здесь. Со мной сводят счёты, господа, вашими руками. Уступите, и с этой ночи Арбитры перестанут быть источником страха для нарушителей. Каждый будущий Кромвель будет знать, что это не инструмент правосудия, который помог спасти Детройт от Абсолюта, а послушная чужой воле банда наёмных убийц.