Император Пограничья 28 (СИ), стр. 34

— Что ж, — усмехнулась одними губами Светлана. — Впервые от того, что мальчишка не отлипает от этой штуки, выйдет хоть какая-то польза.

Люди Коршунова не сводят глаз с усадеб остальных кандидатов и с дороги на Воронеж, потому что если беда и придёт, то оттуда. Транспорта в Белгороде хватало, чтобы вывезти семью Юсуповых, если совсем припрёт, а в Угрюме резервная группа готовилась подняться по одному моему слову. Дорогу назад я расчертил заранее и оплатил вперёд: из Новгорода портал бросает меня в Москву, а на московской площадке всю ночь прождёт вертолёт, чтоб не потерять ни минуты.

Больше, пока я договаривал, Светлана не проронила ни слова. Сидела, сложив руки на коленях, и по лицу её нельзя было прочесть ровно ничего. Долгие годы при покойном муже выучили княгиню не выказывать ни страха, ни несогласия прежде срока. Только пальцы её и сжались тогда, на слове об эвакуации её с детбми, а когда я договорил, разжались.

Курский наёмник, взятый на той провокации с ряжеными, обмолвился на допросе: беспорядки оплачены лишь до дня голосования, а после, дескать, всё решится по-другому. Это «по-другому» приходило нынешней ночью, я ощущал это звериным чутьём, как грозу до первой тучи.

— Если начнётся, — я поймал взгляд Гаврилы, задача у вас одна. Дотянуть до моего возвращения и не позволить забрать Светлану и её детей, чтобы её не вынудили взять самоотвод. Ни геройства, ни громких побед мне от вас не надо. Всего лишь выстоять. Остальное — моя забота.

Гаврила отсалютовал без единого лишнего движения.

С княгиней простились коротко, у самой лестницы.

— Сегодняшняя победа или проигрыш будет зависеть от ваших действий. И первый удар, если он придёт, скорее всего, тоже держать вам одной, пока я не вернусь.

Она подняла на меня взгляд, спокойный и ясный, без того загнанного испуга, что читался в нём при первой нашей встрече в лесу.

— Тридцать лет, Прохор Игнатьевич, я держала удары, о которых вы никогда не узнаете, — без вызова и без жалобы откликнулась княгиня. — Переживу и этот.

На удивление я ей поверил. С той минуты, как я решился ехать, не давала мне покоя последняя мысль о том, могу ли я вообще оставить её тут одну. Оказалось, могу. Женщину, которую когда-то приходилось заслонять собой, заслонять больше не требовалось. Хозяйкой она оставалась в этом доме, полновластной, а не пленницей под моим караулом. Растёт…

Очередной день закончился для Белгорода напряжённым затишьем, а для Берлина и Парижа начался со сверки часов. Герцог Альбрехт Габсбург принял вызов магофона в кабинете с задёрнутыми шторами и по обыкновению налил себе коньяка. Хильдеберт Меровинг на другом конце линии обходился минеральной водой: парижанин предпочитал пьянеть от чужих ошибок.

Сверяли список. Напуганные белгородским прецедентом нейтрально настроенные правители Бастионов дрейфовали в нужную сторону: Баку отвечал уклончиво, а уклончивость хана Джеванширова издавна означала готовность примкнуть к большинству, каким бы оно ни оказалось. Ягеллонка требовала хотя бы формального разбирательства, и это требование устраивало обоих: разбирательство есть процедура, а процедуру ведёт тот, кто её назначил. Голицын молчал… Молчание Москвы герцоги, не сговариваясь, читали одинаково: мешать не станет.

Двоих вычеркнули сразу и без спора. Хранительница Мари-Луиз и минский князь Рогволодов встанут за Платонова при любом раскладе, только их двое на весь совет, и общего течения эта пара не меняла. Кворум постепенно складывался, оставалось его не растерять.

Третьей на линию вышла княгиня Одоевская, и брянская правительница разложила ситуацию с выборами в Белгороде с точностью биржевого маклера. Сразу двух кандидатов Капитолина Григорьевна вела, как расчётливая мать двух потенциальных женихов: главное, чтобы в процессе ухаживания за девушкой они не столкнулись в дверях. Клейнмихеля снабжали деньгами и тезисами, его звонок в эфир по заготовленному тексту стал первым совместным ходом; чету Дашковых курировали отдельно, превратив в таран. Воронежский князь мог дать заговору армию, какой не заменят ни деньги, ни эфир.

— Пока они грызутся за одни и те же голоса, оба стараются, — пояснила она ровно. — Познакомим, когда один из них выиграет. Послушание проигравшего достанется нам бесплатно.

Ни Берлину, ни Парижу не было дела до того, кто сядет на белгородский трон. Дело им было до Платонова: пусть тушит пожар на юге ровно в ту ночь, когда его ждут на севере. Белгород позволял им отвлечь чужое внимание, а большего от захолустья и не требовалось.

Главное княгиня приберегла напоследок: Боярская дума, как и должна была, отдельным заседанием утвердила день голосования, десятый от начала регистрации. Меровинг сразу мысленно достроил план действий. Экстренное заседание совета глав Бастионов следовало назначить встык, тем же числом, на вечер, а повестку основатель раздуть, пунктов эдак до пятнадцати, из уважения к обстоятельности вопроса.

Габсбург при слове «пятнадцать» поймал себя на тоскливой мысли, что из этих пятнадцати он заранее ненавидит все, включая те, что придётся выдумывать самому.

— А в этом и вся прелесть, друг мой, — в дальнейшем разговоре по магофону ронял слова Хильдеберт мягко, почти ласково. — Явится Платонов в Новгород — запрём его в зале на всю ночь под протокол, не явится, так подмахнёт себе приговор сам, заочно, только собери кворум. Перед которой из двух дверей его ни поставь, комната за ней одна.

Альбрехт допил коньяк и буркнул, что из двух дверей выбрал бы ту, что потяжелее и с засовом снаружи.

— Одного не пойму, Хильдеберт. Где совет Бастионов, и где этот Белгород. С чего мелкая грызня за трон очередного княжества встала по важности вровень с Новгородом? Мальчишка же плюнет на выборы и отправится спокойно на совет…

Меровинг только этого вопроса и ждал, не упустив возможность покрасоваться интеллектом на фоне соперника.

— А она и не встала вровень, друг мой. Плевать на Белгород, он нам без надобности. Важно другое. Чтобы Платонов ввязался в драку за него, а вернее, чтобы ввязались его люди. В нужную ночь достаточно их спровоцировать, и доблестные «преторианцы» Платонова, — француз усмехнулся, — непременно ударят. Иначе они не умеют. Вот эта кровь и станет нашим главным доводом. Совету не придётся верить нам на слово, что угрюмский князь опасен и не знает удержу. Остальные правители увидят это сами, получив свежие донесения в ту же ночь. И даже самые осторожные качнутся к идее активации Арбитров из страха перед ним.

Габсбург что-то проворчал на тему того, что все хитроумные интриги видал он в гробу. Трубки положили в полном благодушии. И каждый уносил с собой оптимизм, ожидая падения врага.

Глава 12

Зал Боярской думы вычистили к утру до парадного блеска, как фамильный сервиз, который достают из буфета раз в поколение. У дальней стены поставили стол под зелёным сукном; на сукне лежал реестр в тёмной коже, рядом высилась урна старого литья с городским гербом на выпуклом боку. За столом разместилась счётная тройка, утверждённая ещё на той неделе из числа высокопоставленных чиновников княжеской канцелярии. Подбирали её по единственному надёжному принципу: каждый из троих не должен был доверять двум остальным. На взаимном недоверии в Содружестве держались все важные дела. Сидели трое смирно, глядели каждый в свой угол и друг на друга старались не смотреть.

Из резиденции Светлана выехала утром, поцеловав спящих детей. Город за окном машины жил обычным утром: дворники скребли тротуары от ноябрьской снегогрязи, у пекарен выстраивались первые очереди, мальчишка-газетчик тащил через площадь пачку утренних газет едва ли не больше себя самого. Никому из этих людей не было дела до сорока бюллетеней, и в их равнодушии крылось странное утешение. Что бы ни решили сегодня в зале за тяжёлыми дверями, хлеб в этом городе завтра всё равно испекут. День предстояло прожить одной. Она умела это с давних пор: выпрямить спину и ни от кого не ждать помощи.