Император Пограничья 28 (СИ), стр. 3

— Как дети? — спросил я.

— Спят, — она сцепила пальцы на коленях, разняла, снова сцепила. — Миша и Настя долго не могли, но всё же уснули.

Говорить с ней надо было как с равной, без снисхождения и без победного тона. За множество лет с ней, должно быть, впервые говорил человек, не имевший над ней власти, и начать я хотел с того единственного, что ей сейчас важнее всего было услышать.

— Светлана Анфимовна, — я подождал, пока она поднимет глаза. — Вашего мужа я прикончил не из мести и не по расчёту. Он у меня на глазах пытался вас убить, оттого и мёртв. Решал тут он и я, не вы. Не ваш звонок его убил. Запомните это накрепко.

Она вздрогнула, как от прикосновения к ране, и я понял, что попал в точку. Грызло её, похоже, именно это: ей казалось, что своим признанием в эфире она погубила не одного мужа, а весь дом, и кровь теперь на ней.

Поразительно бывает в жизни, как совесть мучает не того человека. Годами этот человек её топтал, унижал и тиранил, а виноватой за всё чувствовала себя она. Долгий страх так и работает: выжигает всякую веру в собственную правоту и приучает заранее считать себя кругом неправым. Я навидался такого у тех, кого ломали годами. Извергу спится спокойно, сомнения достаются жертве. Светлана не перегнула палку, она впервые за все эти годы не смолчала, только и всего, а совесть всё равно требовала с неё ответа: имела ли право, не слишком ли далеко зашла?..

— Я думала… — выдавила она и не договорила.

— Думали зря, — отрезал я. — Вы поступили правильно.

Она опустила голову, посидела молча, и дышать ей, я видел, становилось чуть легче.

Потом она заговорила про Белгород, и тут разговор повернул в сторону, которой я не ждал.

— С армией к утру решать надо, — сказала княгиня, и голос у неё переменился, ушла из него надрывная дрожь, проступило что-то деловое. — Они сейчас стоят, потому что я велела, а к рассвету опомнятся. Старший над ними, полковник Гордей Пафнутьевич, человек Николая до мозга костей, но трус, в драку первым не полезет. А вот подполковник Бражник полезет, этого надо держать крепко. Бояре зашевелятся ещё раньше дружины. Свечин и Толмачёвы давно метили выше, теперь поднимут голову. У Свечина закладные в трёх банках, он на мели и за деньги продастся кому угодно. Толмачёвы кормились с руки мужа и таили на него глухую злобу должника, — княгиня усмехнулась краем рта, невесело. — По Николаю теперь напоказ будут скорбеть громче всех именно те, кто при жизни желал ему скорейшей кончины.

Слушая её, я пересматривал сложившееся у меня впечатление о человеке напротив.

Я приехал сюда вытаскивать сломанную женщину из-под обломков, а передо мной разворачивалась карта белгородской власти, расчерченная изнутри, с долгами, слабостями и застарелыми обидами каждого аристократа. Десятки лет молчаливого наблюдения из угла сделали из неё человека, который понимал здешнюю механику лучше любого моего разведчика. Не жертва, а наблюдатель поневоле, просидевший всю партию у доски и запомнивший каждый чужой ход.

— Стоит ещё учитывать, что младшая сестра Николая замужем за воронежским князем Дашковым, — обронила она вскользь, просто называя родню.

Я достроил вывод сам.

— Значит, у Дашкова законный рычаг, — сказал я. — Претензия на белгородский трон через жену.

Светлана осеклась, посмотрела на меня иначе, будто только сейчас осознала, что назвала не родственника, а угрозу.

— Он… да, — медленно проговорила она. — Роман Михайлович из тех, кто своего не упустит. Непременно полезет.

— Полезет, — согласился я. — И не он один.

Следом мы стали решать о том, что делать в ближайшие часы: тело Николая, не давшая присяги армия, бояре, готовые с утра прийти в движение, младшие дети, Пётр. И в каждом таком решении княгиня соображала быстрее, чем можно было ждать от вконец задёрганной женщины, словно из неё изгнали не только страх, но и сняли кляп, годами скрывавший дельный ум.

На Петре-то мы и споткнулись.

— С сыном вашим надо что-то делать прямо сейчас, — сказал я холодно, потому что тёплых слов тут не имелось. — Сами говорите, он на ваших глазах убил слугу. Задержал вас, своих братьев и сестру до прибытия отца. Опасен он, Светлана Анфимовна, и для вас с младшими, и для меня. Для врагов он готовое знамя: родной сын убитого князя, который завтра объявит на весь свет, что я зарубил его отца. Отпустить его нельзя.

Она вскинулась, и лицо её перекосило. Понять, что в ней рвётся, было нетрудно. Сын, прикончивший слугу на её глазах, был тем же мальчиком, которого отец недавно проклял и швырнул о стену. Между этими двумя она и разрывалась и, похоже, сама не знала, что пересилит.

— Он мой сын, — тихо возразила она.

— Знаю.

— Я не могу его… — она не нашла глагола. Ни сдать, ни защитить, ни оттолкнуть, ни удержать. Узел затянулся намертво, и рвать его я не стал: не время.

— И всё же решать что-то придётся. Однако ладно, пока отложим.

Дальше пошло то, чего она пока не понимала.

Она сидела с лицом человека, у которого кончился кошмар, и не видела того, что видел я. Для неё всё завершилось, а для меня только начиналось. Я прихлопнул взбесившегося зверя при всём честном свете, а мир, вместо благодарности, потянулся за счётами. За смерть князя придётся теперь платить, долго и дорого. За две жизни я так и не привык, что правое дело и удобное дело частенько не совпадают. Втолковывать ей этого я не стал, но что-то, видно, проступило на моём лице, потому что княгиня вдруг замерла и взглянула на меня по-новому.

— Вы… — проговорила она. — Из-за меня вы влезли во что-то очень скверное, Прохор Игнатьевич. Я ведь вижу.

— Влез, — не стал отпираться я.

В ней вновь всколыхнулся стыд и горечь.

Чтобы отвлечь её от этих эмоций, я задал ей вопрос, которого ей, должно быть, не задавали все эти двадцать лет.

— А сами-то вы чего хотите, Светлана?

Она открыла рот и не нашла ответа. Сидела, моргала, и я видел, как она роется в себе и не находит дна. Похоже, её собственные желания стёрли так давно и так начисто, что, оставшись без чужой воли над собой, она попросту не знала, куда себя деть и чего ей хотеть. Молчание это сказало мне о её жизни больше, чем все рассказы про побои и расписки.

Под конец я в свой черёд выложил перед свои соображения.

— Трон всё равно займут, — сказал я. — Вопрос только кто. Либо Дашков через жену, либо кто-то из ваших бояр, тот же Свечин или Толмачёвы, либо начнётся свара, и тогда соседи растащат Белгород по кускам: Старый Оскол, Курск, Харьков и все остальные. Любой исход скверный, и для княжества, и для ваших детей.

— Зачем вы мне это говорите? — спросила она негромко.

— Чтобы вы видели всю доску. Решать будете потом.

Я не дожал, не предложил ей того, что вертелось на языке. Ситуацию она увидела сверху, а большего от неё этой ночью не требовалось.

Магофон ожил в кармане резкой вибрацией. Я поднёс трубку к уху, и оттуда ударил знакомый надтреснутый и въедливый голос.

— Ваше Высочество. — Бирман даже не поздоровался. — На железной дороге диверсия.

Глава 2

Бирман не разменивался на подробности, и, зная его привычку ворчать полчаса по любому поводу, от сырых шпал до неправильно заваренного чая, то, что он уложился в пару коротких предложений, говорило мне о серьёзности ситуации больше, чем любое объяснение.

Уезжать из Белгорода, оставив Светлану без прикрытия, я не мог. Её собственные солдаты вчера ещё служили покойному Юсупову, и кому из них теперь хватит жадности или глупости прикончить вдову, выступившую против хозяина, я не знал. Четверых гвардейцев я приставил к ней, коротко приказал не отходить от княгини ни на шаг и, если кто-то из белгородских неосторожно чихнёт, стрелять не раздумывая. Галиев поднял вертолёт, и через два часа я уже был на месте.

По дороге я видел стройку сверху: у Владимира — станционные платформы, каркас локомотивного депо, ремонтные боксы, сортировочные пути и тупики, погрузочно-разгрузочные площадки, топливные резервуары; вдоль пилотного участка — будки обходчиков, сигнальные посты, насыпи с блестящими нитками рельсов. Месяцы работы, сотни людей, сотни тысяч рублей, вбитые в каждый километр.