Император Пограничья 28 (СИ), стр. 12
Дело было не в деньгах. Денег у него хватало на десять таких дорог. Тридцать лет он доказывал, что он не коротышка с купленным титулом, а человек, который умнее и оборотистее всех, кто привык смотреть на него сверху вниз. Его машины, бегущие от Пскова до Благовещенска, были не товаром, а памятником его уму. И то, что он выстроил против выскочки за эти месяцы, было лучшим из всего им сделанного, работой, которую он не покажет никому, но которая раз и навсегда доказывала его изощрённый ум.
На маговизоре состав подползал к повороту перед мостом. Меншиков чуть подался к экрану, и сердце его застучало злорадно и часто. Сейчас. Поезд вошёл в поворот и… Прошёл его ровно, без сбоя, забрался на мост и покатился себе дальше.
Бокал в руке графа застыл на полпути к губам. Он смотрел на экран и не верил тому, что видел. Кровь отлила от лица, пальцы сами собой стиснули ножку бокала так, что тонкое стекло жалобно скрипнуло. Внутри что-то оборвалось и ухнуло вниз. Всё разом провалилось в пустоту, и осталась сухая, выжигающая ярость пополам с отчаянием.
Виктор Алексеевич не зря тридцать лет держал в кулаке свою империю. Он сделал глубокий вдох, опустил бокал и заставил руку не дрожать. Раз починили, значит, нашли. Да только найти ещё не значит доказать. Концы оборваны намертво, исполнитель не знает заказчика, и распутать клубок до него не выйдет при всём старании. Стало быть, надо просто стоять с равнодушным лицом и досмотреть чужой праздник до конца, не проронив ни слова.
Состав подкатил к вокзалу под аплодисменты, и каждый хлопок отдавался у Меншикова где-то в груди алой вспышкой. Платонов сошёл на помост, и празднично гудевший зал обернулся к нему. Великий князь говорил недолго: благодарил инвесторов, рискнувших деньгами, инженеров, не спавших ночами, рабочих, клавших путь в дождь и холод. Граф слушал вполуха, держа на лице вежливую скуку. Голицын, Посадник, Демидов, купец Золотарёв и прочие по очереди подходили к Платонову с поздравлениями, репортёры наседали с вопросами о сроках завершения ветки на Муром. Меншиков цедил тёплое шампанское в заднем ряду, мимоходом отметив странноватый привкус, и твердил себе: ещё полчаса, и можно уезжать.
Платонов меж тем дождался, пока вокруг него собралась толпа гостей, и обронил будто невзначай:
— А ведь представьте, господа, перед пробным рейсом мы наткнулись на попытку диверсии.
По залу прошёл удивлённый вздох. Меншиков замер с бокалом у губ. Вот оно. Сейчас прозвучит то, чего он ждал и боялся: что диверсию нашли. Граф приготовился держать маску, что бы ни говорили дальше.
Удара не последовало. Платонов с сожалением развёл руками и понёс несусветную чушь.
— История, надо сказать, поучительная. Какой-то бедолага подкупил нашего бригадира. Из обиженных извозчиков, я полагаю: испугался за потерю работы, запил с горя, надумал отомстить. Сунул бригадиру денег, тот и подменил три шпалы гнилыми. Натаскал, верно, из ближнего оврага: сырые, трухлявые. Мой инженер заметил их метров за тридцать, они и цветом отличались.
Гости подались ближе, рассказ их явно забавлял.
Внутри у графа поднялся жар. Какие гнилые доски, какой овраг⁈ Над этими шпалами бились неделями, выверяя всё до мелочи, а Платонов валил их в одну кучу с пьяной дуростью извозчика, и зал ему верил. Гнев заворочался под рёбрами, мастеровая гордость толкнулась к самому горлу и сама нашла выход.
— Их нельзя было увидеть на глаз, — процедил он сквозь зубы прежде, чем успел себя удержать.
«Молчи!» — мысленно одёрнул себе Меншиков. — Сиди и терпи! Пусть мелет свой вздор '.
Платонов будто и не услышал.
— С креплениями и вовсе потеха, — продолжал он. — Бригадир попросту недокрутил болты. То ли спешил, то ли руки с похмелья тряслись. Обходчик на утреннем осмотре заметил бы и так.
В зале повеселели: слово «диверсия» больше никого не пугало.
Болты… Граф стиснул зубы, внутренний жар пошёл выше. Ослабляли болты по выверенной мерке, а этот идиот плёл про похмельную дрожь. Пальцы графа сомкнулись на ножке бокала, и та жалобна треснула.
— Ваш обходчик прошёл по участку и подписал акт, — снова сорвалось у Меншикова, и голос его звякнул сталью. — Он не нашёл ничего!
На этот раз сдержаться не вышло вовсе. Виктор Алексеевич спохватился, да поздно, и снова велел себе замолчать. Только зарок таял с каждой новой ухмылкой Платонова, как сливочное масло на раскалённой сковороде.
— А трогательнее всего выбор места, — Платонов пожал плечами, не поворачиваясь к нему. — Поворот перед мостом. Бедняга, видно, рассчитывал, что крушение на повороте спишут на просчёт инженеров. Мысль недурна, если не знать, что повороты мы проверяем втрое тщательнее прямых участков. Оттуда мой инженер и начал обход. Сам диверсант, выходит, и привёл нашу проверку прямиком к своим шпалам.
По залу прокатился одобрительный гул. Кто-то восхищённо присвистнул: ловко вышло у князя.
Граф дёрнул подбородком. На этот раз он смолчал, и далось это ему дорого. Поворот был выбран не наобум, и Меншиков знал это лучше всех на свете. Только там сход на скорости был верной смертью: состав ушёл бы под откос в реку, а не зарылся бы брюхом в насыпь. Расчёт был безупречен. А выскочка называл его глупой случайностью растяпы. Ругательства рвались наружу из горла, и Виктор Алексеевич вдавливал их обратно.
— И печальнее всего, — Платонов вздохнул с непритворным на вид сожалением, — что устроивший всё это, надо думать, считает себя умником. А вышла позорная дилетантщина. Приди ко мне офицер с таким планом операции, я выставил бы его из армии за профнепригодность.
В передних рядах захохотали, кто-то вполголоса поддакнул.
— Вот и вся диверсия, — продолжал Платонов, обращаясь будто ко всему залу. — Уровень, прямо скажем, анекдотический. Мой новорождённый сын управился бы аккуратнее. Воистину, удача любит дураков: этому горемыке просто повезло не попасться сразу.
Вот теперь графа проняло по-настоящему. Не «преступник», не «опасный враг»: это он стерпел бы, в этом было хотя бы признание силы. А «бездарь, которого переплюнет младенец». Это жгло сильнее любого обвинения в убийстве, и звучало теперь при всём зале.
Лёгкий смех прокатился по толпе.
«Повезло!» Это слово добило его окончательно. Не обвинение, после которого он остался бы опасным соперником, а небрежное «повезло»: будто он ничего не заслужил, будто все его тридцать тысяч грузовиков свалились ему в руки сами собой.
— Повезло⁈ — Меншиков подался вперёд, вытягивая шею и наливаясь дурной кровью до самой кромки волос.
Вокруг зашептались. Гости, ещё минуту назад слушавшие князя как занятный дорожный анекдот, переглядывались и косили глазами в задний ряд: с чего это невысокий граф спорит с Великим князем о подробностях диверсии. Он чувствовал чужие взгляды затылком, но остановиться уже не мог.
— Так что, господа инвесторы, — мягко бросил Платонов через плечо, словно уже переходя к следующему, — если это всё, на что способны наши конкуренты, ваши деньги в полной безопасности. Да и чего ждать от человека, у которого предел стратегии — гнилая доска и бутылка водки.
Где-то на самом дне разума ещё бился трезвый, ледяной голос, но Меншиков его не слышал. Скорпион из старой притчи жалит лягушку на середине реки и тонет вместе с ней, потому что жалить — его природа, и другой у него нет. Такая же порода была и у графа. Смолчать, когда лучшее его дело при всех зовут топорной поделкой, а самого его — недоумком, было выше его сил. Он взорвался, чтобы доказать свой ум.
— Бригадира отбирали из двадцати человек! — Меншиков топнул ногой, и зал вздрогнул. — Шпалы обработаны составом, который рушит древесину изнутри, снаружи их не отличить от целых! Болты ослаблены ровно на четверть оборота, по лекалу, это просчёт инженера, а не пьяная дрожь! Вся цепочка — семь звеньев в пяти княжествах, каждое знает только соседнее, и ваш следователь застрял на третьем! Это месяцы работы, а не пьяный болван с трухлявой доской!
И настала тишина… Такая, что слышно было, как за окном вокзала прогрохотал по мостовой грузовик. Меншиков стоял посреди зала, тяжело дыша, с пунцовым лицом, и только теперь, пока эхо его собственных слов ещё висело в воздухе, до него дошло, что он наделал. Полсотни пар глаз смотрели на него. Смотрел и объектив артефактной камеры одного из репортёров, который он, ослеплённый яростью, проворонил. Граф медленно закрыл рот. Забрать сказанное назад было уже нельзя. Враг последовательно подводил его к одному: чтобы он не сдержался и заговорил. Так и вышло.