Император Пограничья 28 (СИ), стр. 1

Император Пограничья 28

Глава 1

Мальчишка стоял позади матери, прижавшись плечом к машине, и держал устройство обеими руками, наставив объектив на меня и на труп своего отца у моих ног. Князь Юсупов распластался в грязи, и задранный к серому небу подбородок его так и остался перекошенным от страха и гнева. Полоса стали в моей ладони ещё держала прямую форму, с острия медленно капала кровь.

Ярость не схлынула, она колотилась в висках тяжёлым ровным пульсом, требуя выхода. Поверх неё, не дожидаясь, пока она уляжется, стелился холодный расчёт. Магофон в чужих руках не давал забыть, во что мне только что обошёлся последний удар, и думать приходилось быстро.

Первая мысль родилась про размах случившегося. Глава Бастиона зарубил суверенного князя на его собственной земле, в его же поместье. Вторая мысль, спокойная и злая пришла следом: переиграть не получится. Запись разлетелась, достигнув, вероятно, тысячи глаз, её не отозвать и не подменить.

Глупый порыв отнять и разбить проклятый артефакт я придавил ещё до того, как он набрал силу. Толку ноль. Выдрать же камеру у перепуганного ребёнка на глазах у всей страны означало одно — собственными руками поставить завершающий штрих на тот портрет тирана и маньяка, который мне так старательно лепили враги. Назавтра в газетах меня ждали бы статьи в духе «Запугал и обокрал — Архимагистр ограбил молодого сироту».

Однако дело даже не в этом, если мальчишка снимал с самого начала, а похоже, что так, то на плёнке зачинщиком выходил не я. Юсупов душил жену у меня на глазах и первым попытался убить меня с помощью криомантии, а сына, судя по пролому в стене, приложил ещё раньше. На это я и ставил, оставляя камеру в покое: такая запись меня скорее прикрывала, чем топила, и ломать её было бы дуростью.

Я отвёл глаза от объектива и оставил мальчишку в покое. С этой записи начнётся битва за то, кто я в чужих глазах: спаситель чужой семьи или зарвавшийся убийца, которого пора сообща укоротить на голову. И решится она не на мечах, где меня не одолеть, а в чужих головах, где против меня сыграет любой промах.

Светлана стояла у борта моего внедорожника, куда её отвели гвардейцы, и прижимала к себе троих детей: совсем юных девочку и мальчика, а также того самого подростка с магофоном. Лицо у княгини было без единой кровинки, губы тряслись, и при этом в глазах её не стояло ужаса, которого я ждал у женщины, увидевшей реалии жестокой схватки и смерть мужа. Вместо него сияло облегчение. На тело мужа она смотрела так, словно никак не могла поверить, что он мёртв.

Младший мальчишка, лет шести, уткнулся ей в бок и подвывал в голос. Девочка, напротив, замерла ни жива, ни мертва. Тот, что постарше, с магофоном, стоял оцепенело и снимал на одних рефлексах, потому что не знал, что ещё делать руками.

Что тут было сказать, я не знал. Да и как утешить мальчишку, который минуту назад видел, как я зарубил его отца. Весь ужас сложившейся ситуации он ни за что бы не смог охватить. Для него я был не спасителем, а убийцей, пришедшим в его дом.

И всё же я опустился перед ним на корточки, чтобы не нависать сверху горой, и заговорил не мягко, мягкости он бы от меня не принял, а ровно и веско, вкладывая убеждённость в свои слова.

— Всё кончилось. Никто больше не тронет ни тебя, ни мать. Слышишь меня?

Рёв не унялся, но захлёбываться он перестал. Поднял на меня мокрые глаза, и в них было намешано столько всего разом, что я не взялся бы и разбирать: страх передо мной, облегчение, растерянность ребёнка, у которого только что разлетелся на куски весь его мир, плохой ли, хороший. Пусть разбирается потом, когда подрастёт. Сейчас довольно и того, что притих.

Я выпрямился и поверх детских голов поймал взгляд Светланы.

— Вы и дети с этой минуты под моей защитой, — добавил я ей.

Она не ответила, лишь сглотнула и кивнула, прижимая мальчика с девочкой крепче.

Краем глаза я поймал движение в проломе стены поместья — старший сын. Судя по разнесённой перегородке и по тому, в каком виде он из неё выбирался, приложили его крепко и совсем недавно. На ногах он держался нетвёрдо, его покачивало, по виску ползла кровь, а смотрел он на мёртвого отца широко раскрытыми глазами. Потом перевёл взгляд на меня.

Отец, минуту назад едва не зашибивший его насмерть, теперь и сам валялся в грязи. Будь парень попроще, он бы украдкой переводил дух, а на меня, оборвавшего расправу, смотрел бы хотя бы без злобы. Ничего такого в этом взгляде не было. Стояла в нём тёмная, вязкая муть, и благодарностью там и не пахло. Что творилось в парне, я угадывать не лез, а вот то, что взгляд этот ещё аукнется, и аукнется скверно, понял сразу. Видал я такие надломы прежде… Сейчас, впрочем, я мало что мог сделать, и отложил эту проблему на потом.

Потом наступило быстрее, чем хотелось бы.

— Прохор Игнатьевич! — гвардеец у ворот шагнул ко мне, не сводя глаз с дороги. — С востока приближаются вооружённые силы. Много.

Я уже и сам слышал. По просёлку к усадьбе подкатывал низкий гул моторов, и над ним стелилась пыль. Армия Белгорода, основные силы, не та домашняя охрана, что мои люди уже скрутили и уложили мордами в землю у крыльца. Десятки бойцов, и среди них маги, и катили они сюда защищать своё княжество, а въезжали в ситуацию, где чужой правитель с горсткой бойцов стоял над трупом их государя. Иначе как нападение, воспринять это было невозможно.

Я взвесил всё за один удар сердца. Расклад выходил поганый. Архимагистр я или нет, а на чужой земле, с пятью бойцами против массы солдат, любая стычка кончилась бы свалкой и трупами. Да, чужими трупами, но каждый убитый белгородский солдат обернулся бы тем самым весомым поводом, которого только и ждут известные мне недоброжелатели. Грубая сила тут была не оружием, а капканом. Накрыть их всех Императорской волей?.. Это не панацея.

Гвардейцы подобрались, рассредоточились, я почувствовал, как один из них вытащил из кармана алхимический стимулятор, готовясь выпить. Машины вылетели на двор, заскрипели тормоза, из них горохом посыпались люди в одинаковых тёмных бронежилетах. Старший, грузный мужик с пегой бородой, выхватил взглядом тело хозяина в грязи, и лицо его пошло пятнами.

— Открыть ого…

— Стойте!

Голос принадлежал Светлане, что отделилась от машины, оставив детей, и вышла вперёд, между мной и наступающими солдатами. Спина прямая, подбородок поднят. Её всё ещё била дрожь, но сквозь неё проступала нежданная твёрдость, и наступавшие встали, будто наткнулись на стену.

— Опустите оружие! — приказала она, и пегобородый осёкся на полуслове.

Её здесь знали. Жена их князя, теперь вдова, хозяйка Ракитного, та самая безупречная княгиня с отточенной улыбкой, которую они десятками лет видели по правую руку Николая. Слушать её они были не обязаны, но приказывать им больше было некому. Хозяин отправился на свой последний суд. Наследник держался за стену, размазывая кровь по лицу.

— Я ваша княгиня, и всё, что тут случилось, видела своими глазами, — продолжала Светлана, и голос её крепчал с каждым словом, будто она сама дивилась, что он не ломается. — Николай искалечил Петра. Меня душил, при детях, на глазах у всей страны. Тихон лежит мёртвый, — она перевела дыхание, и дальше пошло ровнее, твёрже. — Князь Платонов нас спас. Не будь его, лежать бы тут мне, а не моему мужу. Опустите оружие. Я вам приказываю!

Дружина встала. Пегобородый растерянно глянул на тело, на княгиню, на меня, и рука его, тянувшаяся к автомату, опала. По рядам прошло искреннее замешательство. Эти люди боялись хозяина больше смерти, а хозяина не стало, и пустоту разом заполнил голос той, кого они привыкли игнорировать. Кто-то опустил ствол. За ним другой. Стычка погасла, не успев разгореться.

Я смотрел на спину княгини, и в голове рождался вывод, которого я не видел ещё минуту назад. После случившегося Белгород не примет чужого завоевателя, сколько штыков ни выставь, а её послушались с одного слова. Значит, и на трон сажать надо её. Сама она до этого, похоже, ещё не додумалась, но это уже моя забота.