Огненный 1944 (СИ), стр. 49

— Допустим, — сказал он. — Допустим, я нахожу применение вашему пепелищу. Что вы просите взамен?

И барон назвал — не таясь, потому что и он умел, когда надо, переворачивать стол и говорить о цене прямо.

— Оружие, — сказал он. — Оружие и всё, что при нём. Мы отдаём вам острова и уходим с них — весь гарнизон, весь флот, всё, что мы там держим, снимаем и бросаем на восток. А вы за это даёте нам то, чем набиты ваши арсеналы и чего у вас без счёта: грузовики, самолёты, бензин, сталь, станки — всё, что нужно армии, чтобы наступать, а не пятиться. Столько, чтобы нам хватило кончить дело с русскими. Не победить даже — устоять, а там и повернуть. Вы даёте нам средство, мы даём вам острова. И каждый занимается своим: мы — русскими, вы — своей новой фермой.

Даллес слушал и в уме уже прикидывал объём, потому что за красивым словом «оружие» стоял очень конкретный и очень немалый счёт. Немец просил не ящик винтовок. Немец просил снабдить целый фронт — тот самый восточный фронт, который жёг технику быстрее, чем её подвозили. Это были не поставки, это была бездна: десятки тысяч машин, миллионы тонн горючего, сталь эшелонами, и слать не раз, а год за годом, покуда идёт война. По сути немец просил, чтобы Америка своей промышленностью оплатила ему всю войну против русских — от нынешнего дня до победного или хоть до сносного конца.

И вот тут, прикидывая эту бездну, Даллес впервые за разговор ощутил не азарт покупателя, а холодок иного рода. Он считал — и видел, что покупает не острова. Острова были поводом, вывеской, красивой оберткой. А покупал он, если называть вещи именами, войну. Оплачивал Германии её войну на востоке, до последнего русского и до последнего немца, своим бензином, своей сталью, своими грузовиками. Немцы будут умирать с американским оружием в руках, и русские будут умирать под американской сталью, и обе стороны обескровят друг друга дотла, а он, Даллес, получит за это дождливый остров с овцами — и целый материк, залитый чужой кровью, обессиленный, поделённый, готовый лечь под того единственного, кто выйдет из бойни целым и сытым.

Хорошая сделка, подумал он холодно. Страшная и хорошая. Такие и заключают деловые люди, когда за спиной у них океан, а под ногами не горит.

— Ваша цена высока, барон, — сказал он вслух ровно. — То, что вы называете оружием, на языке моих казначеев зовётся иначе и считается в цифрах, от которых Конгресс икает. Вы просите не помощи. Вы просите, чтобы моя страна встала за вашей спиной и держала вас, пока вы деретесь. Это дорого.

— Это дорого, — согласился барон спокойно. — Но и товар не дёшев. Я предлагаю вам не остров, господин Даллес. Я предлагаю вам место Британии в мире. То самое, которое она занимала двести лет и которое теперь освободилось. Кто-то его займёт. Так пусть лучше вы, за деньги, чем кто-то другой, даром и не спросясь.

Даллес молчал, глядя на море. Немец был прав, и в правоте его была та же холодная арифметика, что и у него самого, и оттого спорить не хотелось. Место Британии в мире действительно освободилось. Кто-то его займёт. И если не Америка, за деньги и по расчёту, то — и Даллес подумал это ясно, без всякого немецкого пугания, сам, своей головой, — то его займут русские, если выйдут из этой войны не сломленными. А чтобы они вышли сломленными, надо, чтобы немец их ломал подольше и покрепче, и вот на это, только на это, и стоило дать немцу оружие. Не остров ему покупался. Ему покупалось то, чтобы русских перемололи прежде, чем они успеют занять чужое опустевшее место.

— Я передам вашу цену, — сказал Даллес наконец, повторив, как эхо, слова, которые в прошлый раз сказал ему сам барон. — Передам тем, кто такие цены платит. Не обещаю ответа скоро — такие суммы за морем взвешивают долго. Но передам слово в слово.

— Большего я и не прошу, — сказал барон и, помедлив, добавил с той сухой усмешкой, что заменяла ему всякое чувство: — А острова, господин Даллес, никуда не денутся. Битый товар не портится. Он и через год будет так же битым, и цена ему не упадёт. Так что время есть у обоих.

Они не пожали рук. Барон склонил голову, надел шляпу и ушёл по набережной, прямой и неторопливый, и растворился в пёстрой толпе, среди дам с зонтиками, точь-в-точь как в прошлый раз, будто и не было между этими двумя разговорами ни Румынии, ни Балкан, ни тех сотен тысяч, что легли в промежутке, чтобы двое сытых могли снова сойтись за столиком у ленивого моря и приторговать войной.

Даллес допил вино, оставил под бокалом купюру и ещё посидел один, глядя на паруса. Он не был злодеем и не считал себя злодеем. Он был человеком дела, которому выпало жить в такое время и на таком месте, где дела делались вот так, а не иначе, и он делал их лучше многих, потому что не давал чувствам мешать расчёту. Острова лягут в руку. Русских перемелют. Европа обескровится и ляжет под того, кто уцелел. Всё сходилось, всё было разумно, и лишь где-то на самом дне этой разумности, там, куда Даллес старался не заглядывать, потому что заглядывать было незачем и вредно для дела, лежало тихое, ненужное знание, что за всё это заплатят кровью — чужой, далёкой, в цифрах, которых он никогда не увидит и оттого не почувствует.

Он поднялся, надел шляпу и пошёл прочь, и море за его спиной осталось таким же синим и таким же ни в чём не повинным.

Глава 38

Цена острова

Барон уходил с набережной не спеша, прямой и сухой, как и подобает человеку, за которым, быть может, наблюдают, а за ним почти наверное наблюдали — если не американцы, то итальянцы, если не итальянцы, то те неприметные люди с той стороны, что глядят из окон кафе поверх газеты. Он шёл ровным шагом гуляющего, ни разу не оглянулся и лишь у поворота, там, где набережная ныряла в тень платанов, позволил себе то, чего не позволял за столом, — коротко, про себя, усмехнуться.

Американец был хорош. Барон отдавал ему должное, как хороший игрок отдаёт должное хорошему игроку, не любя, но уважая. Даллес не клюнул на дешёвое, не стал набивать себе цену показным равнодушием, а сразу увидел суть и заговорил о деле, и, что важнее, разглядел в островах именно то, что и должен был увидеть деловой человек: не державу, а добычу, которую можно освежевать. Это было хорошо. С таким можно вести дело, потому что такой не обманется красивыми словами, но и сам ведёт разговор в понятных величинах — в тоннах, в стволах, в процентах. А величины барон любил. В них не было лжи. Лгали слова, лгали чувства, лгали союзы и клятвы, а тонна стали была тонной стали и не притворялась ничем иным.

Но, отдавая американцу должное, барон не забывал и того, чего Даллес при всём своём уме не знал и знать не мог: что барон продавал ему товар, который вовсе не собирался отдавать в той мере, в какой обещал.

Вот в чём была тонкость, ради которой и затевался весь этот разговор у ленивого моря.

Островам цена была назначена — оружие, снабжение, всё, чем набиты американские арсеналы, столько, чтобы хватило устоять на востоке и повернуть. Прекрасно. Пусть американец это даёт. Пусть потекут через океан грузовики, бензин, сталь, станки — всё то, чего рейху так недоставало и что американец гнал бы охотно, воображая, будто покупает себе дождливый остров с овцами. Немец возьмёт. Немец возьмёт всё до последнего галлона, до последнего ящика, и пустит это в дело там, где решается его судьба, — на востоке, против русских. А вот отдаст ли за это острова, отдаст ли в срок и в полной мере, — это, любезный господин Даллес, вопрос другой, и вопрос этот немец намеревался решать не сегодня и не по вашему разумению, а тогда и так, как выйдет удобнее Берлину.

Ибо договоры, размышлял барон, шагая в платановой тени, для того и пишутся, чтобы выиграть время. Он усвоил это не вчера. Всякий договор есть лишь снимок минуты, а минута проходит, и снимок ветшает, и кто держится за букву вчерашнего снимка, тот проигрывает тому, кто читает сегодняшнюю обстановку. Обещать американцу острова? Отчего же не обещать. Обещание ничего не весит, покуда его не исполнили. А исполнять его немец собирался ровно настолько, насколько это будет выгодно, и ни на йоту сверх. Возьмём оружие сейчас, когда оно нужно как воздух. А острова… острова подождут. Война длинна, обстоятельства меняются, и, глядишь, к тому дню, когда придёт пора платить обещанным, либо ишак сдохнет, либо падишах, либо сама надобность в уплате отпадёт вместе с тем, кто уплаты требовал.