Ватажник (СИ), стр. 42

— Фрол! — срывая голос, заорал Сабуров.

Впрочем, Фролу команда не требовалась. Прыгнув, денщик приземлился прямо на загривок медведя, и топор снова взметнулся к потолку.

Первый удар расколол хитин на загривке — и звук вышел таким, будто Фрол рубил бревно. Второй уже добрался до кости. Третий почти перерубил позвоночник. Четвёртый закончил дело.

Опустив топор в последний раз, Фрол отпрыгнул — и воздух в том месте, где он был ещё лишь секунду назад, распорола когтистая лапа. Туша билась ещё долго — дольше, чем следовало ожидать, но, в конце концов, затихла.

Практически обезглавленный медведь замер на полу, а ватажники, стоявшие полукругом вокруг неё, почти одновременно выдохнули с облегчением.

В доме стало тихо. По-настоящему тихо — только потрескивали угли в камине где-то в глубине дома, да в соседней комнате всхрапывали лошади, до которых, кажется, тоже дошло, что опасность миновала.

— Что это, мать вашу, было? — прервал, наконец, тишину Сабуров. — Кто-нибудь понимает вообще?

Ответом ему была тишина.

— Полагаю, что это был медведь, — не удержался я.

— Дубравин! — возмущённо прогудел Сабуров, будто ему не понравилось, что я назвал ночь ночью.

— Ну ладно, — пожал я плечами. — Откормленный медведь.

Сабуров шумно выдохнул.

— Ну, спасибо, Александр Васильевич. Впредь буду знать.

Некоторое время он стоял, озадаченно глядя на тушу, потом тряхнул головой и принялся распоряжаться.

— Тушу — выволочь и прикопать. Сейчас же. Чтоб ни одна тварь на запах не пришла. Башку его — в телегу. Засолить, приготовить к перевозке. Я такой трофей не брошу. Все, кто не занят в дозоре, могут идти отдыхать. Утром вы мне понадобитесь отдохнувшими. Всё, расходимся. Глазеть здесь больше не на что.

Я тихонько хмыкнул. Ну да. И правда, на что тут глазеть? Подумаешь, мертвяцкий медведь, которого не смог остановить некромант, совладавший с водителем орды. Эка невидаль…

— Дубравин, ты что-то имеешь против? — покосился на меня Сабуров.

— Выпить хочу, — неожиданно для себя абсолютно честно выпалил я.

Сабуров некоторое время стоял, молча глядя на меня, а потом кивнул.

— Пожалуй, сегодня это лучшее предложение, которое я от тебя слышал, — пробурчал он вполголоса. — Следующими в столовой дежурим мы с его благородием, — объявил он чуть громче. — Дров нам приготовьте и валите спать, — закончил ватажник. — Надеюсь, сюрпризов этой ночью больше не будет.

В доме снова закипела суета, а я отошёл в сторону и вытер всё ещё сочившуюся из носа кровь. Глядя, как ватажники возятся с тушей, я всё пытался поймать мысль, вертевшуюся где-то в голове — и мысль эта мне категорически не нравилась.

Валуйки оказались чертовски странным местом — одни следы неведомых всадников чего стоили. Но даже это меня не сказать, чтобы сильно удивляло. Для себя я уже сделал выводы и теперь только ждал их подтверждения или опровержения.

Покоя мне не давало другое.

Медведь, безусловно, был жуткой и сильной тварью. Но как ни крути, он был обычным мертвяком. Откормленным, покрытым хитином, невероятно опасным и почти неуязвимым. Это понятно. Я таких уже встречал.

Но откуда, чёрт возьми, в нём оказалось столько некротического духа, что даже я едва не надорвался, пытаясь с ним совладать, и в итоге успел лишь отдать короткую команду, замедлившую тварь не больше, чем на пару секунд?

Ответа на этот вопрос у меня не было.

И, положа руку на сердце, я не был уверен, что вообще хочу его получать.

Глава 22

Караул мы отстояли честно, все два часа.

Ну, точнее — отсидели. В хозяйских креслах у очага, задумчиво глядя в огонь и передавая друг другу бурдюк с лёгким вином. Кроме нас бодрствовали ещё два ватажника, камень молчал, и караул в доме был, скорее формальностью, чем необходимостью.

Вино, ожидаемо, после боя с медведем не пьянило и даже не грело, и вскоре мы с Сабуровым, не сговариваясь, отставили бурдюк — чего зря продукт переводить? Когда нас сменили, я добрался до своей попоны на одеревеневших ногах и рухнул, не успев толком ни о чём подумать.

А потом меня разбудили.

Я сел рывком, одной рукой уже стиснув эфес сабли, второй нашаривая пистоль за поясом, и несколько мгновений тупо смотрел перед собой, пытаясь понять, какая тварь на этот раз ломится в дом. Тварью оказался Петри.

— Завтрак готов, ваше благородие, — сообщил он невозмутимо, будто не заметив ни сабли, ни моего более чем красноречивого выражения лица.

Я потряс головой, прогоняя остатки сна, и поморщился — затылок ещё ныл после вчерашнего, да и нос забила неприятная сухая корка. Спал я, кажется, час. Может, два. По ощущениям — минут пятнадцать, не больше.

К умывальнику — пустому деревянному корыту с водой из ручья — выстроилась короткая очередь зевающих и помятых ватажников. Я дождался своего череда, плеснул в лицо холодной водой, отчего сон отступил окончательно, и поплёлся обратно в дом, где меня встретил запах, ради которого, кажется, стоило просыпаться даже после такой ночи.

Каша с салом. Жареная солонина, шипящая на сковороде. Запах ударил в нос ещё на подходе, и в животе у меня заурчало так требовательно, что я едва не оттолкнул кого-то по дороге к котлу.

Ели молча — впрочем, недолго. Уже через пару минут за столом, сооружённым из ящиков и составленных в ряд досок, завязался разговор, и говорили, разумеется, только об одном.

— Я всяких мертвяков повидал, — рассуждал один из ватажников, пожилой, с глубоким шрамом через всё лицо. — Но такого — ни разу. Это ж сколько он жрать должен был, чтоб эдакую тушу нарастить?

— А чего ему не отрастить? — отозвался другой, помоложе. — Может, кого из беглецов от орды отловил, мож теми, кого орда задрала, да не подняла… Да и лошади здесь были, вон, костяки обглоданные валяются…

Я слушал, прихлёбывая горячий отвар, и в спор не лез — мне своих мыслей хватало.

Но тут неожиданно заговорил Фрол. Негромко, ни к кому особо не обращаясь, будто рассуждая сам с собой:

— Сильный был. Такого ещё не попадалось. Будто полыхал весь изнутри. Еле удержал его… сам не понимаю, как сумел.

Я машинально повернул голову.

Полыхал? Удержал?

Как интересно…

Фрол почувствовал мой взгляд, отвернулся и прикусил язык. Кажется, сам понял, что сказал лишнего, потому что тут же уткнулся в свою миску с таким сосредоточенным видом, будто каша внезапно потребовала всего его внимания.

За столом стало тихо — не нарочито, просто разговор как-то сам собой увял, и через пару мгновений ватажники нашли себе другую тему.

Я молча допил отвар и пошёл сполоснуть посуду.

После завтрака Сабуров отвёл меня за угол дома, подальше от чужих ушей, — и некоторое время мялся, явно подбирая слова, что для него было совсем не характерно.

— Тут это… — начал он наконец, потирая шею. — Раньше, наверное, тебя предупредить надо было, да всё как-то не выпадало момента. В общем, дело такое. Я на твоё благоразумие надеюсь. И на умение язык за зубами держать. Шила в мешке всё одно не утаишь, так что лучше сразу скажу, чем чтоб ты сам докопался да бог весть что подумал…

Я удивлённо посмотрел на него.

— Давай уже, Дмитрий Александрович, выкладывай, не ходи вокруг да около. Заинтриговал донельзя.

Сабуров сделал паузу, словно всё ещё прикидывал, стоит ли продолжать, потом махнул рукой — была не была.

— Фрол мой… В общем, он мертвяков чует. И замедлять их умеет. Не намного, на пару мгновений всего, да только этого иногда хватает с лихвой. Вот и медведя он вчера из последних сил удержал. Ты только не подумай чего, — он покосился на меня быстро и остро. — Это не некромантия никакая. Просто чует — и всё.

Я слушал, стараясь сохранить лицо абсолютно невозмутимым, что давалось мне с некоторым трудом.

— Ты ж сам понимаешь, — продолжал Сабуров уже тише, — снимаешь ли ты мертвяцкую порчу, — он бросил на меня многозначительный взгляд, явно намекая на Настасью, — или чуешь приближение нежити загодя — церковникам всё едино. На костёр и тех и других потащат с одинаковым удовольствием. Так что я о твоей лекарке молчу, а ты мою тайну храни. А не то все вместе гореть будем, причём весело.