Ватажник (СИ), стр. 15

Щукин вскочил в седло и возглавил маленькую кавалькаду, двинувшуюся за ворота. Отец Евстахий, уже усевшийся на Сивку, придержал кобылку и вдруг направил её ко мне.

— Сын мой, — сказал он, и глазки его блеснули. — И про меня не забудь. Как будешь в Порхове, непременно зайди в церковь. Премию заберёшь, да и так нам с тобой есть о чём потолковать, думаю.

Я едва сдержал ругательство. Оно уже вертелось на языке, готовое сорваться, и мне пришлось стиснуть зубы, чтобы вместо «да какого чёрта» выдать:

— Непременно заеду, отче. Благодарствую.

Замечательно. Вот это называется «не высовываться». Вот это называется «не вызывать подозрений». Блестяще, Дубравин. Просто блестяще.

Евстахий кивнул, перекрестил меня и уже тронул Сивку, когда вдруг обернулся.

— А насчёт священника к вам в деревню я подумаю. Есть у меня одна кандидатура на примете подходящая. Так что снова у вас службы будут. Можешь людям так и сказать, порадовать.

Поп цокнул языком, подгоняя кобылку, и выехал за ворота, оставив меня стоять в полной растерянности.

М-да. Вот уж не было печали… Жил себе, не тужил, и тут на тебе — и церковь мною интересуется, и попа нового в деревню пришлют. Только этого для полного счастья не хватало — чтоб между своими ещё скрываться…

— Ну вот, барин, — подал голос Ерофеич, стоявший рядом. — Попа нам, стало быть, пришлют. Вот радость-то! Пойду людям расскажу. Пусть и правда порадуются.

— Угу, — сказал я. — Пойди расскажи, — и задумчиво почесал в затылке.

Ладно. Что-нибудь придумаем. Чай, не впервой.

Я развернулся и медленно побрёл к барскому дому.

Глава 8

Вслед за не самыми желанными гостями засобирался и Сабуров.

Официально он заявил, что чувствует себя достаточно хорошо для седла, и что ватага без командира — не ватага, и что дела зовут, и вспомнил ещё три десятка причин, не позволяющих задержаться в гостях, каждая убедительнее предыдущей…

Но я подозревал, что истинная причина отъезда была куда прозаичнее: просто в деревне не осталось ни капли спиртного.

Крымское мы с ним прикончили в первый вечер, сабуровскую водку допили с исправником, а ерофеичев самогон, судя по кислой физиономии Сабурова, был не того качества, к которому привыкла его тонкая офицерская натура. Но даже его он героически поглощал, будто поклялся изничтожить зелёного змия дочиста, до тех самых пор, пока расстроенный Ерофеич не доложил, что продукт закончился. В итоге, Сабуров, покрутившись по деревне, заявил, что готов, и отправился собираться.

— Настасье перед дорогой показаться не хочешь? — спросил я, когда Сабуров заявился в кабинет, затянутый в мундир и при сабле.

— Зачем? — набычился он.

— Затем, что она тебя два дня с того света вытаскивала, и ей, наверное, небезразлично, не сдохнешь ли ты по дороге в Порхов. Ты же туда собрался?

Сабуров что-то пробурчал, покраснел, и, посопев, согласился. Я усмехнулся, но вслух ничего не сказал.

Дмитрий Александрович Сабуров, гроза мертвяков, рубака и герой Кавказа, при упоминании Настасьи краснел и мялся, как кадет на первом балу. Занимательная штука — человеческая природа.

К Настасье мы пошли вместе. Травница была у себя — хлопотала над каким-то отваром, и при виде Сабурова нахмурилась.

— Постельный режим, стало быть, не соблюдали? — строго спросила она.

Сабуров замялся и промолчал, пряча глаза.

— Рукав закатайте, — коротко велела она.

Сабуров вздохнул и выполнил требование. Настасья осмотрела рану — уже затянувшуюся, розовую, без потемнений, — пощупала кожу вокруг, принюхалась и кивнула.

— В целом порядок. Порчи в крови нет, рана чистая. Продолжайте за ней ухаживать — мазь, которую я дала, наносить дважды в день, и отвар пить. Ещё неделю.

— Слушаюсь, душа моя! — Сабуров просиял. — Век не забуду твоей доброты! А может…

— Нет, — отрезала Настасья, даже не дослушав. — Идите уже.

Сабуров вздохнул, поклонился — низко, с благодарностью и даже без обычного паясничанья, — и вышел. Я задержался на крыльце.

Настасья стояла в дверях, сложив руки на груди, и смотрела вслед удаляющемуся Сабурову. Потом повернулась ко мне, и лицо у неё стало серьёзным.

— Барин, — сказала она тихо. — Дело, конечно, не моё… Но вы бы поосторожнее с тем церковником…

Я покосился на девушку.

— С Евстахием?

— Который шнырял тут, уж не знаю, как его звать. Какой-то он… — Настасья поискала слово, не нашла и покачала головой. — Не знаю, как и сказать. Скользкий. Не такой, как кажется.

— Ну, это и я заметил, — мрачно отозвался я. — Он попа нового в деревню прислать обещает.

Настасья тяжело вздохнула.

— Людям нужна церковь, — сказала она. — Без этого никак, вы ж сами вчера видели, как бабы на службе плакали. Восемь лет без попа люди были. Но поп, которого пришлёт этот — он не только ведь службы служить будет, вы понимаете? Он ещё станет глазами и ушами, которые будут смотреть, слушать и докладывать. Так что нам с вами… — она помолчала. — Нам придётся быть аккуратнее. Намного аккуратнее. Понимаете?

Я понимал. Глаза и уши — это она хорошо сказала. Постоянные, неусыпные, в двадцати шагах от барского дома. Каждый шаг на виду. Если попа пришлёт Евстахий, который и так смотрит на меня с тем особенным интересом, от которого чешется между лопатками…

— Разберёмся, — сказал я, потому что ничего умнее не придумал. А что тут сейчас придумать? Людям действительно нужна церковь. А начни я кочевряжиться — это моментально вызовет подозрения. Так что вариантов особенных у меня и нет.

Настасья кивнула, глянула на меня напоследок и скрылась у себя в избе.

А я пошёл догонять Сабурова.

Сабурова я проводил до ворот. Бравый рубака взгромоздился на своего вороного и выглядел сейчас ещё бледнее, чем обычно. Даже его денщик, кажется, забеспокоился. Но держался Сабуров прямо. Усы топорщились, сабля блестела, и, если не знать, что три дня назад этот человек просил у меня пулю, — ни за что не догадаешься.

— Ну, не засыхай тут. До встречи в Порхове, Дубравин, — сказал он, подбирая поводья. — И не затягивай с визитом-то. Деньги, знаешь ли, имеют свойство исчезать, если за ними вовремя не приходить.

— Не задержусь, — пообещал я. — Уж будь уверен.

Сабуров кивнул, развернул коня и тронулся к дороге, по которой совсем недавно прошла остальная ватага. Я стоял у ворот и смотрел, как двое всадников выезжают на дорогу и скрываются за поворотом. Пыль от копыт повисла в вечернем воздухе и долго не оседала.

Вот и всё. Гости разъехались. Деревня снова моя.

Вечерело. Сегодня я, кажется, впервые за последнюю неделю, провёл день в праздности, и от этого было странное, непривычное ощущение — будто бы я забыл что-то важное. Но нет, ничего я не забыл, а просто привык, что каждая минута расписана — починить, зачистить, построить, похоронить. А тут — целый день, за который я не сделал ничего, кроме как проводил гостей. Роскошь, которую я не мог себе позволить ещё вчера. Впрочем, и сегодня не мог, но ни о чём не жалел.

Завтра всё начнётся заново. Нужно убрать гниющих мертвяков — та ещё работка, наведаться к Кузьме, который уже ковырялся в мельничном механизме, и разобраться с запрудой — прочистить ручей, чтобы мельница заработала в полную силу.

Нужно провести ревизию оставшихся заброшенных изб — какие чинить, какие разбирать на материал, какие ставить заново… Людей прибудет, и их нужно где-то поселить. Да и к поездке нужно готовиться — за деньгами, за беженцами, за обещанной попом премией.

И к разговору с отцом Евстахием, будь он неладен…

Ладно, это потом. Сейчас — дом, ужин, сон.

Я проходил мимо часовни, когда услышал бухтение. Тихое, ворчливое, сердитое, доносившееся из-за приоткрытой двери. Кто-то там шуршал и ворчал так, что было слышно аж на улице.

Я подошёл ближе и прислушался.

— … припёрся! Тоже мне, распорядитель! Этот подсвечник разве здесь стоял? Нет! Какого беса его сюда тащить! Двадцать лет он стоял у левого придела! А этот пузатый взял и переставил, видите ли! Реформатор нашёлся!