Проклятый Магазин: Выжить и Заработать (СИ), стр. 107

Она зашипела, и в этом шипении смешались два столетия отборных проклятий. Мне досталось пожелание сгнить заживо, встретить закат без кожи, влюбиться в русалку и еще что-то эдакое на языке, от которого у меня заныли пломбы.

— Проклинаю… тебя… твою кассу… и твой… поганый… СанПиН!..

— СанПиН многие проклинают, — согласился я. — Он привычный.

Снежок наблюдал за представлением из своего угла возле кофейного аппарата. Сидел ровно, как памятник самому себе. Его человеческие глаза следили за корчащейся Сударыней с выражением хирурга, которому принесли интересный снимок.

Помогать он не рвался, ни мне, не ей. Чужие разборки его не касались.

Котя из коробки не показывался вовсе. В темноте картонного убежища блестели только два глаза, круглых, как пятирублевые монеты. Мой зам по безопасности взял самоотвод.

Зато под прилавком снова ожил Толян.

— Денчик! — забулькало из банки. — Подними меня! Поставь на прилавок, я ниче не вижу! Там же самое интересное, а я тут в рассоле, как дурак! Ден! Имей совесть, я тоже сотрудник!

— Толик, там ничего интересного. Дама переела.

— Да по звукам она не переела, а рожает! Причем ежа… а то и целое стадо ежей! Подними, говорю! Я, может, ей морально помогу! У меня опыт, я в девяносто седьмом фельдшером подрабатывал! Ну, санитаром. Ну, труповозку разгружал, какая разница!

Я не успел ответить, потому что Многозубая сделала ход конем.

Стоя на коленях посреди зала, она запрокинула голову, широко открыла рот и засунула туда пальцы. Глубоко, по вторую фалангу.

Секунду я тупил. А потом дошло.

Она пыталась вызвать рвоту. Мой же собственный трюк, подсмотренный минуту назад! Выблевать зелье, пока оно не всосалось окончательно.

— Э, нет! — я выскочил из-за прилавка со шваброй наперевес. — Возврат товара только с чеком! Употребленный продукт обмену не подлежит!

Швабра ткнулась ей в плечо. Раз, другой. Я пихал ее, как пихают палкой осиное гнездо, надеясь отвлечь и прервать процесс.

Многозубая даже не посмотрела в мою сторону. Свободной рукой она отмахнулась. Небрежно, вслепую, как от комара.

Швабра взорвалась щепками. Черенок разлетелся на три части, а меня смело с ног и отбросило метра на два. Спиной я пересчитал стойку с чипсами, приземлился на пол среди пакетов «Лейс» и пару секунд смотрел в потолок, вспоминая, как дышать.

— Денчик! — заорала банка. — Судя по грохоту, ты проиграл! Вставай, чепушило, второй раунд!

Многозубая тем временем продолжала свое черное дело. Пальцы в глотке, спазмы волнами по телу. Ее еще не вырвало, но по судорогам было видно: процесс близок к успеху. Еще чуть-чуть, и зелье Рейвера отправится на пол, а я отправлюсь следом за Рейвером. Транзитом через ее глотку.

Мозг заметался по вариантам. Швабра сломана, белизна далеко. Прожектор бьет только наружу. Что у нас есть? Что у нас есть с высоким уроном по площади?..

Стоп! У нее же взлетела чувствительность. Каждый звук для нее сейчас как отбойный молоток по голому нерву…

— Снежок! — гаркнул я. — ГОЛОС!

Пес отреагировал мгновенно, как вышколенный солдат. Грудная клетка расширилась, пасть распахнулась…

— ГАВ!

Стекла витрин задребезжали, с полки посыпались банки тушенки, а по залу прокатилась невидимая волна, от которой у меня самого зачесались кости.

Многозубую сложило пополам. Она рухнула на пол, как марионетка с обрезанными нитками, и рука выскользнула из ее рта. Из горла вырвался тонкий скулеж.

Работает. Мать моя логистика, работает!

— ГОЛОС!

— ГАВ!

Вторая волна накрыла ее лежачую. Сударыню выгнуло дугой, ногти проскребли по линолеуму четыре белесые борозды. Она зажала уши ладонями, но ладони не спасали: звук бил сквозь кости, сквозь пол, сквозь все.

В голове у меня уже выстраивался победный сценарий. Еще пара залпов, и она вырубится. Потеряет сознание, а дальше дело техники и, возможно, второго ведра с хлоркой. Гейм овер, госпожа. Спасибо за покупку.

— ГОЛОС! — скомандовал я в третий раз, уже с интонацией полководца.

— ГАВ!

Стекла дрогнули. Тушенка попадала.

А Многозубая… поднялась.

Медленно, на трясущихся ногах, но поднялась. И ухмылялась. Криво, страшно, разъехавшимися губами, но ухмылялась.

Из ее ушей торчали два оранжевых стержня. Я пригляделся и почувствовал себя идиотом.

Беруши она себе соорудила. Из двух «Чупа-Чупсов», подобранных с пола среди рассыпавшегося товара. Просто силой вдавила леденцы в ушные каналы, палочками наружу. Выглядело это дико, как антенны у инопланетянина, но работало: третий залп прошел по касательной.

— Хитро… — прохрипела она, покачиваясь. — Но недостаточно… мальчик…

Снежок посмотрел на меня с легкой укоризной. Мол, я свою часть выполнил, дальше сам, у меня почасовка.

Ладно-ладно… у меня ещё остались козыри в карманах. Рейвер говорил, что крест и осина на Многозубку не работают, но…

Под ногами валялось полмагазина: стеллажи щедро поделились ассортиментом во время лая. Я сгреб первое, что попалось. Пачка соли «Экстра», помол номер ноль, четырнадцать рублей девяносто копеек.

Рванул картон и швырнул всю пачку веером.

Белое облако накрыло Сударыню с головой.

Визг был такой, что беруши из чупа-чупсов чуть не вылетели сами. Там, где соль коснулась кожи, вспухали багровые полосы, как от ожога. Она заметалась, стряхивая с себя белые кристаллы, а я уже свинчивал крышку с бутылки уксуса.

— За счет заведения! — и плеснул от души.

Девятипроцентный столовый прошелся по ней, как кислотный дождь. Многозубая взвыла, движения ее стали вязкими, заторможенными, будто она увязла в невидимом киселе. Отросшие когти хватали воздух в полуметре от меня.

— Соль!.. — она задыхалась. — Уксус!.. Кто… кто тебя научил⁈

— Был один такой, — честно ответил я. — Вы его недавно ели.

Я схватил запасную швабру и пошел в атаку по всем правилам дворового фехтования: тычок, замах, по хребту, по ногам, тычок.

— Покиньте! Торговый! Зал! — каждое слово я подкреплял ударом. — Вы! Нарушаете! Порядок! Обслуживания!

— ДАВИ ЕЕ, ДЕНЧИК! — надрывалась банка под прилавком. — В печень бей, в печень! Э, а у нее есть печень⁈ Да пофиг, бей туда, где должна быть!

Шаг за шагом я теснил ее к выходу. Ослепшая от соли, одуревшая от уксуса, с расползающейся косметикой и дымящимися ожогами, Сударыня пятилась, огрызалась и махала когтями, но махала уже мимо.

Дверь. Порог. Ну же. Ну!

На самом пороге она вцепилась в косяк.

Обеими руками, всеми десятью когтями, по самые фаланги в дерево и металл. Тело ее уже висело наполовину снаружи, но руки держали мертво, и вырвать ее из проема не смог бы, наверное, и трактор.

— Не-е-ет… — булькала она. — Я не уйду… Я тебя запомнила, продавец… Я… я выгрызу твой позвоночник и сделаю из него…

Что она сделает из моего позвоночника, я слушать не стал. У прилавка стояло ведро. То самое, дежурное, с разведенной «Белизной», верный друг и главный аргумент всех моих ночных смен.

Я поднял его, размахнулся и окатил ее целиком. С головы до сапог, все восемь литров.

Многозубая исчезла из проема, как выдернутая пробка. Снаружи, на мокром асфальте под неоном вывески, она каталась и выла, и от нее валил густой белый пар, будто кто-то плеснул воды на раскаленную каменку.

А лицо…

Лицо с обложки глянца поплыло. В прямом смысле. Идеальные скулы просели, точеный нос съехал набок, кожа пошла волнами и потянулась вниз, как пластилин на батарее. Из-под сползающей красоты проступало что-то другое, изрытое, чему я не хотел подбирать название.

Времени любоваться не было. Я захлопнул дверь, рыбкой нырнул за прилавок, проехался животом по полу и врубил тумблер прожектора.

Снаружи над ночным окошком грянула вспышка. «Заря» ударила, залив пятачок перед магазином мертвенным ультрафиолетовым заревом.

Вой за дверью изменился. Звук стал другим, глубинным, нечеловеческим настолько, что у меня волосы встали дыбом по всему телу, включая места, где их отродясь не было.