Проклятый Магазин: Выжить и Заработать (СИ), стр. 105

Потому что живот ее раздулся так, словно она была на последнем месяце беременности тройней. Или выпила бочку пива залпом, на спор, не отрываясь.

И этот живот шевелился.

Он вздрогнул. Потом еще раз, отчетливо, как будто изнутри кто-то пнулся. Из глубины донеслось громкое, недовольное урчание.

Многозубая нахмурилась. Посмотрела на собственный живот с раздражением дамы, у которой некстати зазвонил телефон в опере. Пару раз ударила по нему кулаком, сверху вниз, деловито, как по торговому автомату, зажевавшему купюру.

Урчание стало обиженным.

Тогда она крепко обхватила живот обеими ладонями и начала сжимать. Медленно, с усилием, как хозяйка, выжимающая пододеяльник. Живот сопротивлялся, бурчал, булькал, но неотвратимо уменьшался, пока наконец не втянулся до идеальной плоскости. Черный топ снова сидел как влитой.

Госпожа Многозубка выпрямилась. Прикрыла глаза, словно стесняясь. Из рукава алого плаща появился белоснежный платок, и она аккуратно, культурно промокнула уголки губ. Мизинчик оттопырен. Институт благородных девиц, выпуск тысяча восемьсот забытого года.

А когда она открыла глаза, я уже стоял рядом.

С пластиковым стаканом на подносе из крышки от коробки. В стакане покачивалась гранатовая жидкость, над которой гордо торчал «Чупа-Чупс» с колой.

— Запить, госпожа? — любезно осведомился я. — А то сухомятка на пустой желудок, сами понимаете… плохо сказывается на цвете лица. Фирменный коктейль, за счет заведения.

Глава 26

Главное, чтобы опасный груз ехал в опломбированном контейнере и на выход

На лице моем играла непринужденная улыбка. Казанова из Пятёрочки в деле, KPI на пределе. Но внутри все сжималось.

Многозубая посмотрела на стакан. Потом подняла сытый взгляд на меня.

Пауза затянулась настолько, что я успел мысленно составить завещание. Котю — Директору, долги — вселенной, тело — в компостную яму за гаражами.

— Какая галантная молодежь пошла, — наконец протянула она и взяла стакан двумя пальцами, оттопырив мизинец. — В мое время мужчины подносили дамам шампанское в хрустале. А теперь пластик, поднос из крышки от коробки… Впрочем, есть в этом что-то честное.

— Хрусталь у нас закончился в девяносто восьмом, — развел я руками, выдумывая на ходу. — Вместе с эпохой. Зато пластик не бьется, экологичен при повторном использовании и не оставляет улик.

Она поднесла стакан к изящному носу и втянула воздух. Медленно, вдумчиво, как сомелье над бокалом бордо.

У меня по спине потекла первая струйка холодного пота. В животе тем временем шла своя невидимая война, и живот в ней проигрывал.

— Хм, — сказала она. — Интересно.

— Стараемся, — скромно ответил я.

— Основа на болотной вытяжке, — она прикрыла глаза, смакуя букет. — Нотка толченого корня вдовьей поросли. Капля слез утопленницы, причем свежих, не порошковых. И… — она принюхалась еще раз, — сушеный язык болтуна? Смелое сочетание, продавец. Очень смелое.

Я моргнул. Из всего перечисленного я узнал только слово «капля».

В стакане, между прочим, плескались уксус, энергетик «Гроза», ложка Толиковского рассола и растворенный комок плоти от покойного Рейвера. Ни утопленниц, ни болтунов. Хотя за болтуна мог сойти Толик, но его язык был на месте, я проверял.

— Рецепт авторский, — уклончиво сказал я. — Секрет фирмы. Называется «Веретейский тупик». В честь малой родины.

— Поэтично, — она качнула стаканом, любуясь гранатовыми переливами. — Тупик. Место, откуда нет выхода. Знаешь, продавец, за двести лет я поняла одну вещь: все дороги в итоге ведут в тупик. Вопрос лишь в том, кто тебя там ждет.

— Глубоко, — согласился я. — У нас в тупике обычно ждет трамвай. Депо рядом.

Она рассмеялась. Смех у нее был красивый, серебристый, и от него хотелось спрятаться под прилавок и не вылезать до пенсии.

— А ты забавный. Редкое качество для смертного. Обычно вы либо визжите, либо падаете в обморок, либо предлагаете мне свою душу в обмен на жалкие годы жизни. Скука смертная.

— Душу предложить не могу, она в залоге у деканата. А вот скидочную карту оформить — всегда пожалуйста.

— Дерзишь, — она наклонила голову, и янтарные глаза блеснули с одобрением. — Мне нравится. Последний, кто мне так дерзил, дожил до глубокой старости. Правда, поседел за одну ночь, но это мелочи.

Узел в моем животе затянулся туже. Внутренности крутило так, будто там шел чемпионат по борьбе без правил. Я держал лицо и улыбался улыбкой продавца месяца.

Многозубая поднесла стакан к губам. Вишневый рот приоткрылся.

Я задержал дыхание. Ну. Давай. Пей. Пей, зараза!

Стакан замер в миллиметре от губ.

Она медленно опустила его. Наклонилась ко мне, и тяжелый аромат духов с медной ржавчиной на дне накрыл меня, как волна.

Она заглянула мне в глаза, ласково и нежно. Как удав кролику перед ужином.

— Выпей первым ты, милый.

— Э-э, — сказал я. — Это как-то… негигиенично? Санитарные нормы, опять же. Продавец не имеет права употреблять из тары клиента, это статья.

— Из тары клиента, — промурлыкала она. — Но пока что тара твоя. Ты же еще не пробил чек.

Логика у нее была железная. Хуже того, юридически безупречная.

— Понимаете, госпожа, я человек. Обыкновенный, смертный и так далее, хрупкий, короче. Ваши напитки для меня как серная кислота для салфетки. Один глоток, и вам придется общаться с новым стажером, а они, поверьте, все как один хамы и бездари.

— Не окочуришься, — она качнула стаканом перед моим носом. — Я прекрасно чую состав. Болотная вытяжка, вдовья поросль, слезы. Безобидно и для людей, и для нас. Легкий тоник, не более.

Вот тут-то и была загвоздка. Состав она назвала неверно. Полностью, вчистую мимо. А значит, ее легендарный нюх этой ночью ошибался, и что на самом деле сотворит с организмом пульсирующая плоть Рейвера, растворенная в уксусе, не знал никто. Включая покойного Рейвера.

— И все же, — начал я, — по регламенту дегустация…

— Пей, — сказала она, и голос ее упал на октаву, а зрачки вытянулись в вертикальные щели. — Или я откушу тебе лицо. Медленно. Начну с носа, он у тебя симпатичный.

Аргумент. Весомый, я бы сказал, аргумент. Против такого не попрешь ни с СанПиНом, ни с Трудовым кодексом.

Я взял стакан. Рука не дрожала, и за это я мысленно выписал ей премию.

Сделал глоток. За ним второй. Третий, для убедительности.

На вкус «Веретейский тупик» напоминал компот из аккумуляторов с легкой ноткой чужого горя. Жидкость провалилась внутрь, и там, в глубине, что-то зашипело, будто на сковородку плеснули воды.

Я опустил стакан и мило улыбнулся.

— Освежает.

Многозубая наблюдала за мной. Секунд тридцать, не мигая. Я стоял и улыбался, а внутри меня шли химические процессы, которым позавидовал бы любой нефтеперерабатывающий завод.

Наконец уголки вишневых губ поползли вверх.

— Умница, — она забрала стакан из моих пальцев. — Видишь, как просто. А ты ломался, как гимназистка.

И выпила. Залпом, до дна, запрокинув голову.

Пару мгновений ничего не происходило. Потом ее фарфоровые щеки налились румянцем, розовым и живым. Она хихикнула. Прикрыла рот ладошкой и хихикнула еще раз.

— Ох… А крепенькое! Продавец, разбойник, ты что, не разбавлял? У меня в ушах звенит, как на Пасху.

— Фирменный секрет, — я галантно подставил локоть, и она, к моему ужасу, взяла меня под руку. — Могу лишь сказать, что все ингредиенты сертифицированы. Почти.

— Люблю мужчин с секретами, — она выудила из стакана «Чупа-Чупс» и сунула за щеку. Захрустела леденцом, как семечками. — М-м. Кола. Прелесть какая. В тысяча восемьсот… кхм, в юности мы такого не имели. Только кровь, балы и чахотка.

— Тяжелые времена.

— Не то слово, милый. Не то слово.

Пот тек по моей спине уже не струйкой, а полноценным водопадом. Жилетка прилипла к худи, худи к спине. В животе бурлило, крутило и жгло, и я держался исключительно на силе воли и остатках гордости.