"Фантастика 2026-173". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 162
Сначала я было подумал, что это снова тот посланник от оккультистов, но тот был весь в черном. А у этого было что-то такое, что выдавало его причастие к какой-то службе. Из коммунальщиков, что ли?
Я плавно затормозил, не доезжая до ворот нескольких метров. Фары выхватили из сумрака мужчину в простом непромокаемом плаще с низко надвинутым на глаза капюшоном. Лица не было видно.
— Сидите в машине, — бросил я девушкам, заглушив двигатель.
Я вышел. Холодный ветер тут же трепанул полы пиджака. Капли дождя лениво стекали по лицу. Он не двинулся с места, пока я не подошел почти вплотную.
— Вы Громов? — спросил он слегка дрожащим голосом, стуча зубами от холода.
— Я Громов.
Он молча протянул мне плотный, тяжелый конверт из дорогой бумаги.
— С-ск-каз-зали п-перед-дать л-лично в-в р-руки.
Я взял письмо. Оно было прохладным и чуть влажным от дождя. На обратной стороне — капля темно-красного сургуча с оттиском, который я не стал рассматривать.
Двадцать первый век на дворе. Какие, святые угодники, могут быть письма? По электронной почте нельзя все сбросить, что ли? Эта аристократическая тяга к архаизмам начинает утомлять.
— Спасибо, — сказал я и, не глядя, сунул конверт во внутренний карман пиджака.
Посыльный посмотрел на меня с нескрываемым удивлением. Он явно ожидал другой реакции — что я начну тут же, под дождем, вскрывать письмо, что на моем лице отразится волнение или хотя бы любопытство. Но я просто убрал его, словно это была очередная рекламная листовка. Он пожал плечами, развернулся и так же беззвучно растворился в ночном тумане.
Я открыл ворота, сел в машину и заехал во двор.
Девушки, не сговариваясь, разулись и направились на кухню. Я слышал, как зазвенела посуда, как включилась вода. Рутина. Я снял мокрый пиджак, повесил его на вешалку в коридоре, чувствуя, как плотный конверт давит на грудь, но доставать его не стал. Не сейчас.
— Так что там за письмо? — голос Алисы донесся с кухни, когда я вошел. Она стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле, а Лидия нарезала овощи для салата.
Я тяжело вздохнул. Они не отстанут. Я прошел в коридор, вытащил из кармана пиджака этот привет из прошлого и вернулся на кухню. Повертел его в руках. И только сейчас мой взгляд упал на сургучную печать.
На темно-красном воске был оттиснут герб. Четкий, до мелочей проработанный. Серый волк, стоящий на вершине скалы., а над ним грозовая туча, из которой бьет молния.
Герб рода Громовых.
В тот же миг мир исчез.
Это не было похоже на прежние видения. Это был не укол, а удар кувалдой. Невралгический шторм, пронесшийся по всем синапсам, выжигая их. Спазм, скрутивший тело, выгнувший спину. Я схватился за столешницу, чтобы не упасть, но пальцы не слушались. Перед глазами плясали черные пятна, а в ушах стоял оглушительный гул, будто не в колокол кувалдой ударили, а прямо мне по голове.
Картинки. Они были не просто воспоминаниями. Они были реальностью, в которую меня швырнуло без всякого предупреждения.
…Парадный вход огромного столичного особняка. Не дождь — ледяная крупа, которая сечет по лицу. И холоднее этой крупы взгляд отца. Его лицо, обычно спокойное и властное, перекошено гримасой ярости. Он тычет пальцем в брошенные на мраморный пол саквояжи. И его крик, каждое слово которого словно удар хлыста: «Ты — позор рода Громовых. Вон. Чтобы духу твоего здесь не было».
Тяжелая дубовая дверь захлопнулась, отрезая не просто от дома. От жизни.
— Громов!
— Виктор!
Женские крики пробивались сквозь гул как далекие, искаженные сигналы. Я с трудом разлепил веки. Кухня. Я стоял, вцепившись в столешницу, а девушки, бледные и испуганные, были рядом.
Я скрипнул зубами, заставляя себя выпрямиться. Боль в голове была чудовищной.
— Все в порядке, — прохрипел я, снова беря конверт в руки. Пальцы едва слушались. — Просто что-то… спину прострелило и в голову отдало.
Они переглянулись. Во взгляде Алисы читалось неприкрытое беспокойство, а вот Лидия смотрела с подозрением.
— Ну тебе ж не пятьдесят лет, чтобы так спину прихватывало, — заметила Алиса.
Я пожал плечами, и это простое движение отозвалось новой вспышкой боли, которая прошла от затылка до поясницы.
— Бывает.
Я оперся на стол. В голове все еще мелькали обрывки чужой, но теперь уже такой болезненно моей жизни. Детство в столичном огромном доме. Редкие, сдержанные похвалы отца. Юность. Бунт. Попытки доказать, что я — не просто тень великого рода, а самостоятельная личность. Но причина… причина изгнания оставалась заблокированной. Словно мозг этого тела сам поставил защитный барьер на самом травмирующем воспоминании.
Поддев лезвием кухонного ножа край сургуча, я вскрыл письмо и почувствовал, как руки мелко дрожат.
Почему я дрожу? Я проанализировал собственную реакцию. Это не моя семья. Это чужие мне люди. Их история, их боль — это не мое. Так что это за чувство? Этот холод в животе, это учащенное сердцебиение? Неужели память тела способна на такое?
Я сел за стол, чувствуя, как подкашиваются ноги. Развернул плотный лист бумаги. Витиеватый, каллиграфический почерк, каждая буква выведена с аристократической точностью.
«Сын».
Я усмехнулся. Криво, безрадостно. Внутри, в той части сознания, что принадлежала Алексею, поднялась волна злой иронии. Сын, значит? А не ты ли отрекся от него и сослал к черту на кулички? Не ты ли захлопнул перед ним дверь, вычеркнув из своей жизни?
Я опустил взгляд ниже.
'Нужно поговорить. Приезжай в Москву.
Андрей Иванович Громов'.
Александр Вольт, Сергей Карелин
Архитектор Душ IV
Глава 1
Я сидел, глядя на ровные строки, выведенные чужой рукой, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Не резко, нет. Медленно, вязко, словно я тонул в зыбучем песке.
Отец.
Слово, которое для старого Громова было синонимом боли и предательства. А для меня, для Алексея Воробьева, оно было… пустым. Просто набором букв, лишенным всякого эмоционального содержания.
Мой отец умер давно, еще в прошлой жизни. Тихо, от старости, в окружении семьи. У нас были ровные, спокойные отношения, лишенные как большой драмы, так и большой близости. Мы просто были. И я давно с этим смирился.
А этот… этот Андрей Иванович Громов… он был для меня никем. Призрак из чужого прошлого. Но его письмо, этот короткий, почти приказной текст вызвал во мне бурю, которую я не мог контролировать.
Я положил письмо на стол и откинулся на спинку стула, чувствуя, как по лбу катится холодная капля пота. В висках стучало. Почему? Зачем? Спустя десять лет молчания. После того, как он сам вышвырнул сына из дома, как ненужную вещь. После того, как он перечеркнул все, что их связывало… Зачем теперь это «Нужно поговорить»? И не по телефону? Так то что мешает позвонить.
Неужели что-то случилось? Мысль была чужой, но она прозвучала в моей голове с такой силой, что я вздрогнул. Волнение. Глухое, тревожное, оно поднималось откуда-то из глубины этого тела, из его генетической памяти. Это не был мой страх. Это был страх Виктора Громова. Страх маленького мальчика, который боялся разочаровать своего сурового, вечно занятого отца. Страх юноши, который бунтовал, но в глубине души все еще жаждал его одобрения.
Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони и пытаясь отогнать это наваждение.
Стоп. Я мысленно приказал себе остановиться. Это не мое. Старые проблемы этого тела не имеют ко мне никакого отношения. Это его отец, его изгнание, его боль. Не моя.
Старый Виктор Громов мертв. Он умер в той грязной кладовке посреди своего нелепого ритуала. А я — другой человек. Я — Алексей Воробьев, вынужденный донашивать его костюм и решать проблемы его прошлого. Не более того.
— Что там? — голос Алисы вырвал меня из этой внутренней борьбы. Она стояла рядом, ее лицо было полно тревоги. Лидия, чуть поодаль, тоже смотрела на меня, ее обычная аристократическая маска дала трещину, пропустив наружу простое человеческое беспокойство.