Император Пограничья 27 (СИ), стр. 8

Звало его именно то, что пряталось за ними. Звало не словами, а голым ощущением, посулом странного, тяжёлого покоя. Молодой аристократ глядел в чёрную глубину Зерцала, и где-то под рёбрами у него, помимо воли и наперекор ей, уже всё решилось.

— Я готов служить ему, — выговорил он осипшим голосом.

Ладонь легла на гладкую поверхность, неожиданно тёплую и податливый под пальцами, как живая кожа. На один удар сердца мир провалился: тёмные звёзды прыгнули ему в лицо, и нечто огромное, древнее протянулось к нему изнутри, нашарило и отняло кусок, о существовании которого граф до этой секунды не подозревал. А потом всё вернулось. Вернулось чужим. Краски потемнели на полтона, звуки притупились, будто их процедили сквозь войлок, и между Феликсом и целым светом провисла тонкая плёнка, наподобие запотевшего стекла, которое сколько ни три, всё равно не протрёшь.

Он отдёрнул руку. На ладони билась спираль, янтарно-красная и тёплая, такая же, как у всех, кто прошёл перед ним.

Ведущий, отступивший к двери, обронил ему в спину:

— Добро пожаловать. Король видит тебя.

Феликс выбрался наверх, через особняк, на ночной воздух. У выхода его поджидал Кантемир Ферзен, тот самый, что когда-то и привёл его в Орден. Граф хлопнул Феликса по плечу с ленивой ухмылкой посвящённого.

— Теперь ты один из нас, — сказал он.

Феликса трясло, и тёплый ночной ветер, бивший в лицо, унять эту дрожь не мог. Ветер пах летней пылью и дальним дымом, был ласков и привычен, и всё же не имел никакой власти над тем, что засело у графа под веками.

Тёмные звёзды Каркозы стояли перед глазами, не отступая и не тускнея, и держались там, даже когда Феликс зажмуривался и снова открывал глаза в надежде, что морок схлынет. Морок не схлынул. Спираль на ладони тихо пульсировала в такт чему-то очень далёкому и очень терпеливому.

Глава 3

Граф Виктор Алексеевич Меншиков вошёл в конференц-зал без четверти девять, последним, как и всегда. Совещания в головной конторе «Транзит-Содружество» начинались не по часам, а по его шагам в коридоре: заслышав их, двадцать два человека за длинным столом разом выпрямлялись и переставали шелестеть бумагами. Дверь он распахнул сам, обогнав секретаря на полкорпуса, прошёл вдоль стола и сел не во главе, а сбоку, у окна — за спиной у половины собравшихся. Он знал, что это нервирует подчинённых. Именно поэтому садился здесь уже двенадцать лет.

— Тверь, — бросил граф вместо приветствия.

Начальник северного направления Климов поднялся, держа сводку на отлёте, потому что вчера уже получил выволочку по этому вопросу.

— Триста седьмой конвой стоит под Тверью восьмой час, Виктор Алексеевич. Размыло гать у Воскресенского, объезд через Оршу добавляет…

— Сколько машин?

— Сорок две. Металлопрокат, груз не скоропортящийся, поэтому я счёл…

— Поэтому ты счёл, что можно не чесаться, — Меншиков постучал ногтем по столешнице, и звук вышел сухим, как щелчок взводимого курка. — Сорок две машины это больше сотни твоих зарплат за год. Купец ждёт груз к сроку, а не к тому дню, когда у тебя просохнет гать. Сапёрное отделение с клинской базы туда, гать перестелить к вечеру, конвою идти ночью с двойным охранением. Дальше.

Дальше шла перевалочная база под Коломной. Её директор, грузный Сухарев, встал, отдышался и начал издалека: про крановое хозяйство, про смежников, про то, что ещё при его предшественнике…

— Сухарев, — перебил Виктора Алексеевича, не повышая голоса, и в зале сделалось тише прежнего. — Вчера я задал один вопрос. Почему база третьи сутки держит шестьдесят машин на приколе. Мне не нужны мемуары о твоей жизни. Мне нужна цифра и фамилия виновного.

— Кран встал, ваше сиятельство. Запчасть везут из Нижнего, прибудет послезавтра…

— Когда заказали запчасть?

Сухарев замялся, и этой заминки хватило. Кулак графа обрушился на стол. Чей-то магофон подпрыгнул, кто-то из молодых референтов вздрогнул всем телом.

— Кран встал четверо суток назад, — голос Меншикова сорвался на резкий лающий крик, — а запчасть заказали позавчера! Двое суток шестьдесят машин жгли деньги, потому что ты ждал, что само рассосётся! Стоимость простоя удержу с тебя. Половину сверх того с твоего заместителя, который смотрел и молчал. Сядь.

Сухарев сел, вытирая лоб. Никто в зале не посмотрел в его сторону: смотреть на наказанного здесь считалось дурной приметой.

Коммерческий директор Брагин доложил о споре с Купеческой гильдией. Глава Купеческой гильдии Содружества Рябушкин просил скидку на южном плече, от Рязани до Астрахани, и намекал, что иначе часть грузов уйдёт на баржи.

— Куда уйдёт? — граф откинулся на спинку кресла, и впервые за утро в его голосе мелькнуло что-то похожее на веселье. — На воду? Баржа не ходит четыре месяца в году, регулярно ломается и ползёт против течения, как улитка в гору. Рябушкин это знает лучше нас с тобой. Скидки не давать. Дать отсрочку платежа тем двум домам, что кричат громче прочих. Пусть будут должны.

Брагин кивнул и записал. Меншиков смотрел поверх его головы, на карту во всю стену, где от Вологды до Астрахани, от Пскова до Благовещенска тянулись красные нити маршрутов. Тридцать тысяч машин ходили по этим нитям. Перевалочные базы в сотнях княжеств, ремонтные мастерские, охранные отряды в десятки тысяч стволов. Останови он эти нити, и межкняжеская торговля в центре Содружества встала бы за неделю, а через две купцы выли бы под окнами и подписывали что угодно. В этом и заключалась суть дела, которой не понимали ни Климов, ни Сухарев, ни даже умница Брагин. Деньги граф считал побочным продуктом. Настоящим товаром «Транзит-Содружества» была зависимость. Купец, выживающий на его конвоях, делал то, что говорил Меншиков. Князь, через чьи земли шёл маршрут, считался с Меншиковым. Снизу вверх граф смотрел только глазами; всем остальным он давно смотрел сверху вниз.

— Владимирское направление, — продолжил он. — Жилин.

Помощник по восточным маршрутам поднялся со сводкой. Объёмы за месяц выросли на одиннадцать процентов, новый склад в Коврове достроен, тариф согласован без торга.

— Из любопытного, ваше сиятельство, — добавил Жилин, переворачивая лист. — Ходят слухи, что у владимирского князя, который нынче великий, шло обсуждение нового проекта. Зовут железной дорогой. Дизельный тягач, вагоны, металлический путь от города к городу.

— Слышал, — Меншиков дёрнул подбородком, отмахиваясь. — Десятую такую причуду слышу за свой век. Узкоколейка от шахты к складу, прожект от скуки, игрушка для заезжих инженеров. Ни одна не доехала дальше чертежа. Что по страховым ставкам на муромском плече?

— Ставки прежние. Только тут, Виктор Алексеевич, не совсем причуда выходит, — Жилин понизил голос, как понижают его при дурных вестях. — Выпущенные под это дело облигации разобраны подчистую, а среди держателей называют князя Голицына, магната Демидова из Нижнего и Михаила Посадника. Бумаги видели мои люди у нижегородских писарей.

Граф открыл рот для следующего вопроса и не задал его. В зале стало слышно, как за окнами, одиннадцатью этажами ниже, гудит Тверская.

Голицын, Демидов, Посадник… Этих троих он знал лично, а не по газетам. Демидов не вложил бы и рубля в игрушку. Посадник удавился бы за копейку, не принёсшую прибыли. Голицын же вовсе не вкладывал денег, он взращивал только свою власть. Трое таких людей в одном перечне означали, что проект настоящий

— Совещание окончено, — Виктор Алексеевич поднялся. — Все вон. Жилин, папку по железной дороге на стол. Всё, что собрано, до последнего листка.

Зал опустел за минуту. Двадцать два человека поспешно вышли, не переглядываясь, прихватив документы и недопитый чай; за десять лет они выучили, что переспрашивать в такие минуты не стоит. Жилин положил тонкую папку на стол, поверх неё вторую, потоньше, и притворил за собой дверь.

Меншиков перебрался в свой кабинет, велел никого не пускать и разложил листы по зелёному сукну. Копии, снятые подкупленными писарями. Болтовня подрядчика, бравшего подряд на расчистку просеки. Обрывки сведений от окружения инвесторов, любивших прихвастнуть за коньяком. По отдельности всё это был мусор, и мусором оно лежало у Жилина уже несколько недель. Сложенное вместе, оно складывалось в цельную картину.